– Это верно, – согласился Логов. – Но так даже хуже – мысли дурочки просчитать куда сложнее. Ей даже не пришло в голову, что ты уже вычислил ее!
– Вы ее вычислили. А я просто узнал… словесный портрет.
– Да не важно! Так, Гнесинка у нас на Поварской, верно?
– Надеюсь, хоть она на месте. – Он вздохнул. – Знаете… Я не узнал голос. Не могу уверенно сказать, кто это звонил.
– Я так и понял. Ты ни разу не назвал ее по имени. Это может быть и Дина, так?
– Или кто-то из музыкальной школы! Родион Трусов и там наследил.
– Туда ведь Катя наведалась. Откуда учителям школы знать про тебя? Да как бы они… точнее, как бы она номер раздобыла? Нет, вряд ли.
Илья съежился:
– Верно.
Ему стало еще тоскливее… А Логов, свернув на Поварскую, усмехнулся:
– А непросто распутать дело, когда столько желающих прикончить засранца, да? Ничего, справимся. Думаю, собака все же в Гнесинке зарыта.
Илья повернулся к нему, словно во сне:
– Собака… Я же еще не рассказал вам о собаке в рояле…
Им навстречу к метро шли группки студентов Гнесинки, но Стариков не различал лиц. Они болтали и смеялись, ведя ту жизнь, которая была и у него еще неделю назад, но сейчас Илье казалось, что за окном машины – другая реальность. И ему не суждено попасть в нее, даже если он откроет дверцу.
Отбросив эту мысль, Стариков говорил и говорил, не слыша своего голоса и едва справляясь с отчаянием: «А вдруг Логов тоже меня не слышит?!» То, что тот изредка кивал, еще ни о чем не говорило…
Закончив, Илья перевел дух и спросил виновато:
– Почему вы вообще взялись нам помогать? У вас же полно своих дел.
– Даже не сомневайся… И не стоит пытаться понять мои мотивы, не получится. Давай просто спасем твою девочку… Ты ведь этого действительно хочешь?
Спросил, как бы между делом, но Илья ухватил: «А он все еще сомневается во мне… Подозревает? Типа я веду сложную игру? Решил избавиться от Кати и сделал это. Но разыграл все так, чтобы казаться вне подозрений… Наверное, часто преступники именно так и поступают? С чего бы Логову доверять мне? Он меня впервые видит».
Припарковавшись в одном из переулков, которыми была, как сетью, опутана Поварская, они направились к зданию Академии, откуда доносились обрывки музыкальных фраз. Их не заглушал даже смиренный хруст листьев под ногами. Ночью не было дождя, они остались сухими и тихо ломались от близости людей.
– Твой любимый композитор?
Этого вопроса Илья не ожидал, но ответил, не задумавшись:
– Рахманинов.
Логов даже остановился:
– Не врешь? И мой тоже. Хотя я не знаток, конечно, абсолютный любитель… Нот не знаю, даже названий его произведений не помню.
– Это и необязательно.
– Думаешь? Согласен. Не хочется говорить банальностей, ты сам лучше меня знаешь, что музыка не для ума, а для сердца.
Илья осторожно заметил:
– Довольно странно слышать от следователя о сердце… В вашем деле я тоже профан, но мне кажется, что вы только головой и работаете. Нет?
Несколько минут слышался только сухой хруст, сплетавшийся в прохладном воздухе с бессвязными звуками инструментов. Когда Логов наконец отозвался, в его голосе Илье почудилась печаль:
– Бывают периоды в жизни, когда приходится загружать себя подобной работой как раз для того, чтобы сердце выдержало.
«Дети не должны играть Баха, – думал Борис Львович, слушая ученика, который старался как мог, вот только мог он немного. – Мальчик еще не может постигнуть всей глубины… Зачем я терзаю его? Он играет правильно, технично, но разве это нужно, чтобы исполнять великую музыку? Лучше б он мазал мимо нот, зато за этим стояло бы то, что я слышал, когда играл Илья Стариков. Надо было отвоевать его… Я больше дал бы парню, чем Шестак. Но когда Стариков поступал, я только глянул документы: мальчик из Сибири, что он может? Глупое столичное высокомерие! Даже не вспомнил, что Денис Мацуев тоже из тех мест…»
Словно Вселенная мгновенно откликнулась, дверь в кабинет приоткрылась, и на пороге возник тот самый Илья Стариков. По плечам Хенкина прокатилась волна озноба, настолько невероятным это показалось… Он передернулся и вскочил, хотя это было против всех этических норм – учителю вставать при виде ученика. Но Бориса Львовича подбросило от радости: он пришел! Сам. Он сделал выбор!
Но тут Хенкин заметил за спиной Старикова, казавшегося скорее хмурым, чем воодушевленным, совершенно незнакомого человека, взгляд которого ему не понравился – слишком цепкий, холодный, как у волка на охоте. Но стоило ему растерянно моргнуть, как лицо незнакомца изменилось, озарившись такой улыбкой, которую не хочется отпускать, кому бы она ни принадлежала. Хенкин даже засомневался: а не померещился ли ему тот острый взгляд, готовый вспороть ему горло? Вон как глаза искрятся…
– Здравствуйте, Борис Львович! Простите бога ради, что помешали… – Незнакомец уже тянул руку. – Логов Артур Александрович, следователь. Представляю Следственный комитет Российской Федерации.
Слова прозвучали как лязг наручников, хотя Логов по-прежнему улыбался. Рука у него оказалась теплой, крепкой, а удостоверение, которое он подержал перед лицом педагога, похоже, было настоящим.
