– Граф отдал мне приказ, и я не имею права его нарушать. Иначе мне одна дорога – под трибунал, – собравшись, отрапортовал Громов.
– Да что ж здесь такое происходит? – Зорин не на шутку рассердился. – Я генерал, а ты – офицеришка жалкий – смеешь мне перечить? Да я рапорт о твоих действиях сегодня же в Петербург отошлю! А ну, живо бегом к графу!
Громов аж зажмурился, до того ему страшно сделалось. Даже столько не за себя, сколько за тётушку его единственную. Не выживет она без него, одни они друг у друга на этом свете родные души остались. Но приказ графа Василий нарушить не смел.
– Значит, не пойдешь? – Зорин в порыве негодования хотел уже оттолкнуть офицера и пойти напролом, как в былой молодости.
Дубовая дверь распахнулась. На пороге показался стройный господин в светлом кашемировом пальто и высоком цилиндре. На вид мужчине нельзя было дать больше тридцати лет. В одной руке он держал трость, на которую опирался во время ходьбы, в другой саквояж. Острые черты лица, тонкие губы, густые тёмные волосы, непослушно выбивающиеся у висков, выдавали человека волевого и не обделённого интеллектом. А пронзительные зелёные глаза, сверкающие из-под широких прямых бровей, излучали холодное спокойствие и уверенность. Сильная хромота была его единственным дефектом.
– Доброе утро, Константин Фёдорович! Вы, как я полагаю, за мной приехали, – не спросил, а утвердительно сообщил господин.
Зорин только крякнул да удивлённо моргнул. И откуда такая информированность? Видать, не зря по городу молва ходит о связях графа с самим…
– Из полицейского управления официальное письмо получил. Княгиня и там свои порядки устанавливает. – Тело графа подрагивало от напряжения, а рука в тонкой кожаной перчатке с силой сжимала трость. – Я к вашим услугам, генерал.
Громов продолжил стоять на месте, большим усилием заставляя своё лицо не выказывать крайнее изумление. Впервые с начала службы у графа Вислотского он увидел своего начальника выходящим из дома в таком элегантном виде, с явным намерением куда-то отправиться.
– И ты, Василий, тоже собирайся, – повелительно сказал Николай Алексеевич адъютанту. – Жду тебя через час в «Мраморном слоне». Погостим какое-то время у Анны Павловны.
В отличие от прочих государственных заведений Москвы полицейское управление было одинаково людно что в рабочие дни, что в воскресные, что в праздники. По его узким длинным коридорам с множеством дверей ночью и днём ходили различного сорта люди – молодцы в обтягивающих форменных мундирах и начищенных сапогах, высокие чины в расшитых погонах и при сабле на боку, но чаще всего то были подозрительные личности такого вида, что в приличный дом их бы и на порог не пустили. Управление бурлило жизнью во всех её проявлениях, и суета здесь заполняла всё свободное пространство.
Быстрым шагом доктор Грег Линнер пересёк этаж, остановился у белой, недавно выкрашенной двери и постучал. Дверь сразу распахнулась. Полковник Смоловой с нетерпением на лице пригласил Линнера внутрь.
– Ну-с, доктор, чем порадуете? – спросил полковник, плотно прикрывая дверь, чтобы отгородиться от шума.
– А порадовать-то есть чем, – усмехнулся врач. Он вынул из-за пазухи сложенный в несколько раз лист бумаги и протянул Илье Наумовичу. – Зная вашу щепетильность и любовь к порядку, всю полученную мной информацию я изложил в этой записке.
Смоловой стал жадно читать. Сначала брови сыщика сдвинулись, лоб сморщился, полковник запыхтел от напряжения, а потом охнул и с силой опустился на небольшой старый диванчик, стоявший у одной из стен кабинета. Диван жалобно застонал.
– Это же всё упрощает! – Смоловой поднял сияющие глаза на Линнера. – Уж чего-чего, но такого подарка я давно от судьбы не получал.
Полковник вскочил и, потирая руки, затоптался на месте. Кабинет был настолько тесным, что в присутствии гостя ходить было невозможно.
– Значит, если я правильно понял, наша жертва действительно была убита вязальной спицей, – начал перечислять Смоловой.
Линнер кивнул.
– И после свершения сего насильственного акта, как втыкание спицы в шею, жертва смогла оставаться живой не более… – Смоловой ещё раз заглянул в записку доктора, – не более двадцати минут.
– Я бы сказал десяти-пятнадцати, но с учётом того, что жертва была молода и здорова, я указал двадцать минут. Но это максимальный предел, дольше которого ни один человек с такой раной прожить не в состоянии, – счёл нужным пояснить доктор.
Илья Наумович завертелся как волчок, оглядывая все бумаги, разложенные по кабинету. Часть из них лежала аккуратно в ряд на письменном столе, другая – на подоконнике, третья – на узком комоде, переделанном под картотеку.
