Агаша поправилась к весне, к ней вернулось прежнее веселье, она готова была с утра до вечера бегать с сёстрами и подружками по подворью, но Мстиславу теперь уже нельзя было покинуть Новгород – дороги раскисли, наполненные талыми водами, и ни о каком выезде в Смоленск не могло быть речи.
В нетерпеливом ожидании потянулись для Мстислава дни. Часто, сажая Агашу впереди себя на конь, возил он любимицу по Городищу; выезжал с ней на пристань; сойдя наземь и держа девочку за руку, взбирался на холмы над Волховом.
Прижимаясь к отцу, Агафья любила закрывать глаза и подолгу слушать былины и сказки, зачастую сочинённые Мстиславом тут же, на скорую руку. Ещё ей нравилось бросать в воду камушки и смотреть, как расплываются на речной глади широкие круги.
Мстислав рассказывал:
– А где живёт сей зверь, отче? – удивлённо хлопая глазками, спрашивала любопытная Агаша.
с готовностью отвечал Мстислав, ласково гладя дочь по голове.
Думалось: вот и он когда-то был так же мал. Отец иногда увозил его за крепостные валы, они шли по дикому степному полю, вокруг шумела, как море, сухая трава, катились лёгкие шары кустарника, вдали опрометью бежали, помахивая крыльями, крупные дрофы.
Мать всякий раз встречала их у ворот, сокрушённо качала головой, бранила князя – далеко увёз сына, страшно, опасно, поганые налететь могут. Малиновый летник, парчовая шапочка с подвесками, тёмные глаза, излучающие тепло, и руки – мягкие ласковые материнские руки, белые как снег, – всё это навсегда врезалось в память Мстислава. И с новой силой вспыхивала в его душе тревога – как там мать в неведомом Иерусалиме, что с ней, собирается ли домой?
На исходе весны, в мае, когда земля подсохла под яркими солнечными лучами, до Новгорода добрался нежданный гонец, хмурый, весь исполненный скорби.
Шатаясь от усталости и тяжело дыша, он тихо, срывающимся голосом выговорил, стараясь не смотреть Мстиславу в лицо:
– Княже! Мачеха твоя… Княгиня Евфимия…Преставилась… Седьмого мая, пред Пасхою… Шла по терему, упала внезапно… В един миг всё створилось… Князь Владимир… Велел… Езжать тебе в Смоленск.
Мстислав, с трудом сдерживая нахлынувшие в душу скорбь и печаль, отпустил гонца, медленно двинулся в ложницу, молча сел, потупил очи в пол и тяжко вздохнул. Тревожно было на душе, думалось: ведь отец любил, сильно любил эту женщину, такую молодую, красивую, весёлую, радушную! Ему-то каково сейчас! Нет, надо ехать, немедля спешить в Смоленск! Отвлечь, успокоить, ободрить родителя своего! И уже шальная мысль ударила в голову: вот мать вернётся из Иерусалима и, может, снова они будут вместе.
Понимал, что это невозможно, но так хотелось верить, что прошлое воротится.
Выйдя в гридницу, Мстислав приказал дворскому готовиться к скорому отъезду.
В Смоленск Мстислав прибыл на исходе дня, когда сгустились сумерки и город окутала синяя мгла.
Вечер был печальный, тихий, безветренный, тускло мерцали на небе звёзды. Полный искренней скорби молодой князь, наскоро помывшись с дороги и переоблачившись в траурные чёрные одежды, поспешил со слезами на глазах в собор Богородицы, к гробу с телом княгини Евфимии.
В темноте он даже не увидел сразу и не понял, что возле него, тоже на коленях и тоже неподвижно, стоит отец; да и князь Владимир, наверное, только сейчас заметил сына, ибо, подняв голову, шёпотом, с трудом сдерживая рыдания, чуть слышно спросил:
– Ты, Мстиславе?
– Я, отче, – откликнулся Мстислав.
Снова наступило долгое тягостное молчание; внезапный холод окутывал Мстислава, овевал душу, тело пронизывала дрожь. Сколько стояли они у гроба – час, два, – Мстислав после не мог бы сказать. Наконец князь Владимир снова шёпотом вымолвил:
– Пойдём, сыне.
Они вышли из ворот храма и пешие медленно двинулись по тёмной ночной улице.
– Вот, Мстиславе, прибрал Господь княгиню Евфимию на небеса. Славная была женщина – жена мне добрая, хозяйка справная, хорошая. Тяжко, сыне, вельми тяжко на сердце. Не ждал никто, что случится такое. Намедни ещё цвела, весела была, радостью светилась вся, яко солнышко вешнее. А ныне… в гробу и без памяти… Воистину, один Бог ведает, что с человеком случиться может. Но, сыне, как ни горько, от забот державных не отмахнёшься. Завтра поутру побаим с тобою, да езжать мне надобно будет в Переяславль. Поганые снова осмелели.
…Утром в горнице Владимир, позвав к себе также второго своего сына, Ярополка, говорил:
