– Примчал вчера гонец от тысяцкого Станислава Тукиевича. Боняк вышел к Переяславлю. Табуны мои захватил, отогнал ко своим вежам. Сёла, деревни, слободы дотла спалил. Потому не время слёзы лить, сыны. Нынче же с поводными конями поскачу в Переяславль. Грамоты послал уже в Киев ко Святополку да в Чернигов ко Святославичам, велел: пущай к лету со дружинами и пешцами подходят к Переяславлю. Велел ещё на словах передать, что забота моя – не токмо об угнанных табунах да спалённых сёлах, но о благе всей Руси. Вам же, сыны, скажу так: покуда грамоту с гонцом не пришлю, готовьте дружины, собирайте пешцев на рать. Как гонец прискачет, ступайте к Переяславлю. Пойдём ныне на поганых в степь. Видно, одной Молочной мало сим супостатам было.
…Ярополк доблесть свою и отвагу уже показал в сече. Тебе же, Мстиславе, с погаными ещё биться впервой. Потому хоть ты и старший, но со братом во всяком деле совет держи, не мысли токмо по-своему.
– Да, отче, – отозвался Мстислав, ошеломлённый неожиданным поворотом событий.
Через какой-нибудь час-другой ошалевший, всё никак не могущий прийти в себя от потока так внезапно нагрянувших на него горестных и грозных известий, рассеянно следил он из окна терема за вереницей закованных в дощатые брони всадников во главе с отцом, которые, вздымая клубы пыли на дороге, скрывались вдали за холмами.
«Готовь дружины, сыне», – звучали в ушах Мстислава Владимировы слова.
До начала июля Мстислав занимался сбором пешцев в Смоленском княжестве, ездил во Ршу[169], в Копысь, в Гнездово, в другие окрестные города и сёла. Ярополк то сопровождал брата, то отъезжал на некоторое время в Ростов со своей дружиной, то внезапно на несколько дней отходил от дел и погружался в чтение книг.
Мстислав с улыбкой наблюдал за братом. Ярополк был моложе его на шесть лет, ему едва стукнуло 25, он ещё не был женат, отличался тихим, спокойным нравом – этим пошёл в мать – и не то чтобы советовать или настаивать на чём-то – возразить боялся Мстиславу, во всём слушался его, будто отца, был в любом деле исполнительным, и только любовь к книгам, часто отвлекающая от княжеских забот, была единственной его слабостью.
Лето выдалось на редкость сухим и жарким, весь июнь на небе сияло яркое солнце, палящие лучи сжигали зреющие хлеба и сушили травы на лугах. Лишь незадолго до отъезда Мстислава к отцу прошёл, наконец, так ожидаемый крестьянами обильный дождь.
На следующий же день после дождя примчал ко княжьему терему скорый гонец. Мстислав встретил его в горнице и… обомлел, узнав в посланце старинного своего друга Олексу.
Усталый с дороги, с бронзовым от загара обветренным лицом молодец стоял перед князем, смело смотрел ему в глаза, чуть смущённая улыбка скользила по его пыльным сухим устам.
– Ну, друг Олекса, сказывай, что велел передать отец мой? – спрашивал его Мстислав, радуясь в душе нежданной встрече, но не показывая виду, сколь он доволен.
– Отец твой, княже, собрал силы великие в Переяславле. Шлёт тебе повеленье ступать к нему на подмогу. И брату твоему, князю Ярополку, то же наказал передать.
– Ну, сей вести давно мы ждём, – отозвался Мстислав. – Поутру и выступим. Пешцев, как отец и баил, собрал я со всей Смоленщины. Ярополк в Ростов ездил, тоже люду много ратного привёл. Уж истомились ждать от отца вестей. Нынче молебен учиним во храме Богородицы да и выступим со словами Божьими в сердце.
– Оно и верно, княже. Божьи слова всегда в сердце иметь надобно, – согласился Олекса.
– А ты возмужал вельми, – заметил князь, пристально разглядывая друга. – И силы в дланях, видать, прибавилось, и науку ратную, слыхал я, постиг. Ну что ж. У каждого человека свой путь на земле. Скажи-ка мне, как провёл ты у князя Владимира сии годы, как служил ему? По нраву ли тебе служба воинская?
– По нраву, вельми по нраву, княже, – утвердительно кивнул Олекса.
Он во всех подробностях рассказал Мстиславу о походе на Меньск, о предательстве Путяты, ранении Велемира, о Ходыне, о посольстве в Угрию.
– Сестра моя двухродная Предслава как там, здорова ли? – спросил Мстислав. – Маленькой помню её.
Олекса изменился в лице, опустил голову и, горестно вздохнув, тихо ответил:
– Расцвела, яко цветок, сестра твоя, королевна Предслава.
Мстислав не без удивления обратил внимание на то, что голос бывшего гусляра вдруг дрогнул, но он и в мыслях не мог допустить, что в душу Олексы закралось глубокое чувство к его сестре, – для него Олекса всегда стоял на более низкой ступеньке, чем он сам, его отец, Коломан или Предслава, и совершенно кощунственной казалась ему даже мысль о подобном.
В тот же день в храме Богородицы состоялся торжественный молебен, а на рассвете ратники – конные посуху, а пешцы на ладьях – с многочисленными обозами, на которых везли оружие и запасы пищи, тронулись в путь.
