Я смотрел, как Эвадина молча переваривала слова отца, в мрачной задумчивости опустив лицо. Перед тем, как её захватили в Фаринсале, Эвадину переполняло рвение к предстоящему священному походу, распалённое виде́нием избавления Серафилем во плоти. А божественное, по её мнению, исцеление стало лишь первым шагом к возврату народа этих земель к незапятнанной истине Ковенанта Мучеников, божественным подтверждением правильности задачи всей её жизни по предотвращению возрождения Малицитов и наступления Второго Бича. Но за недели в лесу после резни в замке Амбрис я увидел более вдумчивую Эвадину. Она нынче редко читала проповеди, несмотря на постоянный приток новобранцев под её знамёна, целыми днями прогуливалась по окраинам лагеря и лишь рассеянно отвечала благоговеющим людям, которые её приветствовали. То небольшое время, что я провёл в её присутствии, вселило в меня беспокойство из-за усталости на её лице, и из-за сомнений, от которых её взгляд блуждал, а голос звучал тихо.
Сэр Альтерик некоторое время смотрел на неё, а потом подошёл ближе, заставив меня напрячься. Свой меч я тоже оставил на попечение Уилхема, но, не доверяя запретам обычаев, спрятал в сапоге нож. Впрочем, в облике рыцаря, шагнувшего к дочери, не проявлялось никакой агрессии, он просто сжал её руку. Когда он заговорил, его голос звучал тихо, но в нём слышалась искренняя просьба:
— Эвадина, тебе предоставили путь к спасению. Прошу тебя, воспользуйся им.
Тогда она закрыла глаза, стиснула зубы и сжала губы. Я понял, что она очень долго не чувствовала прикосновения отцовской руки, ни нежного, ни сердитого. Я кое-что знал о том, как сэр Альтерик заботился о своём единственном ребёнке, из переписки, которую вёл от лица её потенциального ухажёра, почившего тупицы сэра Элдурма Гулатта. Его горькие отступления касательно отца Эвадины передавали ощущение крайне оберегающего человека, склонного лишать свою дочь любого шанса на любовь, несмотря на достоинства потенциального мужа. А ещё я знал, что занятия Эвадиной рыцарскими искусствами и её решение принять духовный сан в Ковенанте привели к изгнанию её из его дома, лишив тем самым любых шансов на наследство. Для такого почитаемого человека со столь благородной родословной позор и неуважение, наверное, тяжело было вынести, и всё же он приехал, хотя я не понимал для чего — чтобы спасти дочь, или же королевство. Король Томас — бастард он или нет — удерживает трон. Самозванец потерпел поражение — или во всяком случае отброшен — и теперь у короля Томаса не оставалось врагов, помимо неудобной Воскресшей мученицы, которую от его имени несправедливо судили и приговорили.
Я раздумывал, не высказать ли предостережение, пока просьба отца не растопила сердце Эвадины. В этом предложении многое стоило рассмотреть, о многом стоило поторговаться. Если Томас хотел вот так осудить герцога Эльбина и убитого сэра Алтуса, то это говорило о глубокой необходимости разрешения кризиса. Подобная нужда даёт определённые возможности, которые тут же пришли на ум мне, но не Эвадине. А ещё я очень тщательно слушал слова сэра Альтерика и в некоторых вежливых фразах нашёл немало смысла. Однако, предостережений не потребовалось, поскольку, когда Эвадина открыла глаза, в них блестела сердитая оживлённость, а не полная сомнений усталость последних недель.
— Скажи, отец, — проговорила она, — ты до сих пор считаешь меня лгуньей? Или как там это было? Поражённой безумием, обычным для её пола в период, когда расцветает женственность?
Лицо сэра Альтерика потемнело, он убрал руку и отступил, а она продолжала:
— Помнишь, как я впервые рассказала тебе о своих видениях? Как плакала и умоляла тебя сделать так, чтобы они прекратились?
Лицо рыцаря густо покраснело, в глазах мелькнул проблеск стыда.
— Я не утверждаю, что безупречен, в отцовстве или в чём угодно ещё. Но я и правда пытался тебе помочь.
— Да. — С её губ слетел невесёлый смех. — Всевозможные лекари так и норовили влить мне в горло грязные настои, от которых я блевала или кричала от боли. А потом явилась каэритская лицедейка, размахивала амулетами над моим телом и впихивала в меня вонючие снадобья, а я умоляла мучеников, чтобы они оберегли мою душу от её языческой чепухи. А когда ничто не сработало, пришёл извращенец-просящий, который хотел выбить из меня безумие кнутом. Вот уж кто наслаждался своей работой. И всё это причиняли тринадцатилетней девочке, виновной в одном преступлении: она сказала правду своему отцу.
Она замолчала, и её гнев стих так же быстро, как и начался. Отец с дочерью смотрели друг на друга, и, спустя один удар сердца, сэр Альтерик опустил глаза, а Эвадина — нет.
— Мастер Элвин, — сказала она, не глядя на меня. — Какой ответ на столь щедрое предложение короля вы считаете уместным?
Неожиданность столь прямо заданного вопроса могла отразиться на моём лице лишь тем, что в голове снова жарко запульсировала боль, от которой я вместо того, чтобы удивлённо нахмуриться, сильно наморщил лоб и чуть сгорбился.
