— Мой пишущий друг, несмотря на весь твой ум, ты упускаешь одну фундаментальную истину. — Он повернулся в седле и кивнул в сторону высокой фигуры Эвадины во главе колонны. На марше она всегда носила доспехи, которые не переставали блестеть, каким бы затянутым ни было небо. — С самого её… восстановления, во всех смыслах, какие только имеют значение, она
К тому времени, как над горизонтом поднялся высокий шпиль святилища мученика Атиля, наша численность выросла почти до пяти тысяч душ. Легко могло быть и больше, но Эвадине пришлось запретить остальным вступать в наши ряды. Деревни и города, через которые мы проходили, щедро делились припасами с воинством Помазанной Леди — на самом деле чересчур щедро, поскольку некоторые явно оставляли себе лишь крохи провизии, которых не хватило бы, чтобы пережить зиму. Есть многое, чего рациональный разум никогда не сможет постичь, по крайней мере, мой рациональный разум. В данном случае я никак не мог понять, зачем и без того нищие люди отдают последнее проезжающей мимо аристократке, только потому что поверили, будто она восстала из мёртвых.
— Набожность по своей сути бессмысленна, — съязвил Уилхем, когда я высказался о странности всего происходящего. Мы сидели на конях на холме над деревенькой в холмистой местности на южных Шейвинских границах. Внизу Эвадина разговаривала со старейшим керлом деревеньки. Их слова не были слышны, но я знал, что она вежливо отказывается от сложенных мешков с зерном и разных продуктов, которые он предлагает, опустившись на колени и касаясь лбом земли. Я предполагал, что мнение Уилхема происходит скорее из аристократических предубеждений по отношению низшим слоям общества, чем из проницательности. Во многих отношениях он оставался человеком умным, но разум его отличала лень. Сильда сочла бы его неприятным, а может и безнадёжным учеником.
— Верующие поклоняются. Вот и всё, — добавил Уилхем, зевая. — Аскарлийцы клянутся своим богам. Каэриты машут амулетами и распевают заклинания. Ковенантеры пресмыкаются перед мучениками, Воскресшими или мёртвыми. Ты ищешь причину там, где её нет.
— Это обмен, — сказала Эйн.
Она сидела рядом и водила пером по пергаменту, описывая сцену внизу. Большую часть дней она теперь ездила с нами, тряслась на спине своего маленького пони и писала во время каждой остановки на марше. Тот миг в лесу, когда она сочинила песню, похоже, разжёг желание сочинять лирические описания всего подряд, и в результате у неё часто кончался пергамент, и она постоянно искала ещё.
— Обмен? — снисходительно поинтересовался Уилхем. — О чём ты, дорогая?
— Она отдаёт, и потому они отдают. — Эйн высунула кончик языка, царапая пером. — Она получила больше благодати Серафилей, чем кто угодно, за исключением, быть может, мученика Атиля. Отдавая ей, эти люди получают маленький кусочек той благодати.
— О-о, устами младенца… — вздохнул Уилхем, хотя на мой взгляд Эйн куда ближе него подобралась к истине.
Несмотря на запрет Эвадины, число тех, кто шёл следом за ней, постоянно увеличивалось. Те, кому отказывали в приёме в роту Ковенанта, просто брели позади и собирали милостыню, какую только могли получить от добросердечных керлов. Даже с такой щедростью кто-то на марше неизбежно шёл голодным. Путь Помазанной Леди в Атильтор — событие, которому суждено было стать знаменитой частью её легенды — был отмечен немалым количеством трупов, усеивавших обочины. По большей части это были старики или больные, которые по глупости своей пришли в поисках какого-то лечения от рук Воскресшей мученицы. Их тяготы сильно ранили Эвадину, и несколько раз она приказывала остановиться, чтобы этим ковыляющим поклонникам могли оказать какую-либо помощь, хотя строго отказывала им в так называемом исцеляющем прикосновении.
— Мне не дано исцелять тело, — не раз сообщала она на ежевечерней проповеди. — Спасение я предлагаю вашим душам.
