Фиакр тронулся с места и покатил вдоль пустынного бульвара. Анри укрыл ноги пледом, поглубже засунул руки в карманы пальто и откинулся на спинку сиденья, поудобнее устраиваясь в уголке. Слава богу, ночь выдалась не холодной… А то порой в этих фиакрах примерно часа в три – половине четвертого ночи может царить убийственный холод… Что ж, вот он опять в пути. На этот раз в «Максим». А после «Максима» будет Ирландско-американский бар или «У Ахилла», затем еще какое-либо заведение… Интересно, сколько тысяч миль он проехал, колеся по ночным улицам, за эти последние пять лет?.. Может быть, он просто никак не мог обрести покой, будучи одним из тех людей, кому не сидится на месте? Как Гогену, например…
Гоген – еще одно воспоминание последних пяти лет… Гоген, щеголяющий в голубом рединготе, желтом жилете и белых перчатках, неторопливо вышагивающий по бульварам, помахивая резной тросточкой с набалдашником, украшенным жемчугом… Дядюшка оставил ему в наследство тринадцать тысяч франков, и уж теперь-то он вознамерился во что бы то ни стало потрясти Париж своими зарисовками Таити, чаепитиями в студии и разными полинезийскими безделушками. Однако это ему не удалось, и с этим было связано уже совсем другое воспоминание… Два года спустя, когда в два часа ночи он оказался в бистро на левом берегу. Гоген был без перчаток, без крахмального воротничка, без галстука. Понуро сидел за столом, склонившись над стаканом абсента. Через несколько дней он снова уезжал к своим желтым песчаным берегам и обнаженным туземкам, но только на этот раз не было ни банкетов, ни торжественных речей. Он остался без гроша в кармане, почти пятидесятилетний, сломленный жизнью человек. Насмешки окружающих, болезнь, сломанная нога и тягостные воспоминания, которых было достаточно, чтобы отравить остаток жизни, – это все, что ему удалось получить за те свои тринадцать тысяч. Бедный Гоген. И он тоже возжелал того, чего ему было не дано… Интересно, чем-то он занимается сейчас?..
– Послушайте, месье, приехали. «Максим». Слышите, как музыка играет?..
Анри поднял глаза на ярко освещенные окна. Да, звучал вальс… Старый милый Риго и его цыгане! Старый добрый «Максим» с его великими аристократами инкогнито, скорбными гуляками, сидящими в окружении бутылок шампанского и шикарных кокоток. Ему вообще-то не очень хотелось идти туда. А Поли не обидится. Честно говоря, ей вообще наплевать, придет он или нет… Может, тогда поехать к Ральфу?.. Или в Ирландско-американский бар?.. Нет, не сейчас. Возможно, позже… Ночь выдалась теплой, так почему бы еще немного не покататься по городу?
– Кучер, едем дальше.
– Куда прикажете, месье? Вы имеете в виду какое-либо определенное место?
– Да все равно куда. По переулкам – куда-нибудь…
Он ощутил мерное покачивание фиакра, чувствуя, как мягкие пальцы туманной ночи касаются лица.
Еще какое-то время они ехали по темным улочкам. Время от времени где-то в стороне мелькала водная гладь Сены, сверкающая под арками моста. Они проехали маленькую пустынную площадь, загадочную и романтичную, словно испанский дворик с арочным переходом и журчащим фонтаном. Неужели этот залитый лунным светом, погруженный в безмолвие пейзаж тоже был частью Парижа, веселого и шумного, разрекламированного путеводителями? Время от времени он замечал темный силуэт, промелькнувший в освещенном окне, или тень бродяги, спящего на скамейке, свернувшись калачиком и укрыв ноги ворохом газет. Однажды до его слуха донеслись размеренные шаги двух жандармов, не спеша прохаживающихся вдоль тротуара, и их голоса отдавались гулким эхом в тишине улицы.
– Не возражаете, если я закурю трубку, месье? – обронил кучер через плечо. – А то как-то грустно стало. Едем вот куда-то в никуда…
– Кури. Я, пожалуй, тоже закурю сигаретку. Хочешь, и тебя угощу?
– Нет, благодарствуем, месье. Я курю трубку. А курю я давно, сколько себя помню. – Кучер опустил вожжи на колени и принялся рыться в карманах. – Трубка, она как женщина. К ней привыкаешь. Она согревает и поднимает настроение. И никогда не пререкается.
Сказав это, он зашелся в приступе безудержного смеха, радуясь собственному остроумию, и Анри заметил мимоходом, как похожи радость и скорбь в своих проявлениях.
– И если вас интересует мое мнение, – все еще похохатывая, кучер чиркнул спичкой и продолжал говорить, держа трубку в зубах, – женщины подобны губке. Их нужно смачивать время от времени, или толку от них будет меньше, чем вреда.
Пыхнув трубкой, выпуская большие клубы табачного дыма, он снова взялся за вожжи, зацокал языком и для пущей важности щелкнул кнутом. Лошадь вздрогнула и припустила резвой рысцой.
Анри отбросил сигарету, закрыл глаза и без труда представил себя в Аркашоне, лежащим на палубе собственного бота, подставив лицо солнечным лучам и слушая тихий плеск волн, разбивающихся о киль.
Аркашон!.. Летние месяцы, проведенные в Аркашоне, – самые счастливые воспоминания… Воды залива, сверкающие в лучах утреннего солнца, зеркальная гладь залива, становящаяся розоватой на закате, темные воды при свете луны…