– А вот интересно, они носят брюки под рясой или нет? – поинтересовалась Ивонна, получившая прозвище Труба за тембр голоса, напоминающий звуки духового инструмента.
Тема для разговора была найдена, и девушки с умным видом принялись обмениваться мнениями по поводу монашеских послушаний.
Деловито вычищая ногти, Лиана вдруг спросила, можно ли молиться сидя, или же нужно обязательно опускаться на колени, чтобы твоя молитва была услышана. Почему-то именно этот вопрос всецело завладел их воображением, и разговор постепенно превратился в ожесточенную перепалку. Всего за каких-нибудь несколько секунд они уже срывались на крик, бросая в лицо друг другу совершенно неуместные, дурацкие обвинения, яростно сверкая глазами, готовясь в любую минуту пустить в ход кулаки.
Заглянувшая на шум Эльза выдвинула осторожное предположение, что Богу вообще-то все равно, а потому молиться можно и в том и другом положении.
Это замечание привело в бешенство Ивонну, ярую сторонницу коленопреклонения. Она накинулась на Эльзу, обрушивая поток проклятий на нее саму, ее «неправильную» ориентацию, не забыв помянуть ее маму и ее страну.
– И вообще австрияки – это почти что немцы, ведь так? – Она презрительно цедила сквозь зубы, с превосходством поглядывая по сторонам. – А немцы… ты знаешь, что эти немцы у меня получат? Вот это они получат! – Неприличный жест завершил высказывание.
– Но ведь, – равнодушно возразила Эльза, – я лишь сказала, что Бог…
– Да что ты вообще знаешь о Боге? – Ивонна небрежно махнула рукой, как бы обозначая разделявшую их бездонную пропасть. – Твой Бог даже по-французски не говорит! И кроме того, если хочешь знать…
Анри из-за своего мольберта наблюдал за этой дурацкой ссорой между жрицами греха, превратившимися в настоящих неврастеничек от беспросветной жизни, трудностей совместного существования и бесконечного повторения акта любви без любви. Его поразили эти выступающие подбородки, вихляющие бедра, гневный оскал на лицах. Наверное, в борделях Коринтии или Рима между куртизанками вспыхивали точно такие же ссоры…
И быстро, решительной рукой он сделал набросок этой сцены.
В самый разгар перепалки дверь в комнату распахнулась и на пороге появилась Марсель, взволнованно сообщившая, что из-за ошибки рабочего прачечной в «Белый цветок» были доставлены полотенца другого заведения.
– Не знаю как вы, а я к ним даже не притронусь, – презрительно фыркнула она. – Подцепишь еще какую-нибудь заразу… Нет уж, обойдусь как-нибудь своими носовыми платками.
Ссора была тут же забыта, и все принялись с интересом обсуждать случившуюся неразбериху с бельем, а Клео снова взялась за карты.
– Кроме тетушки, письма мне писать вроде бы некому, – рассуждала она вслух, рассеянно поправляя грудь, выскользнувшую из неглиже. – Да и она вот уже лет десять как мне ни разу не написала.
Презрительно хмыкнув, Клео принялась перетасовывать карты и предложила Трубе и Эльзе сыграть партию в пике. Предложение было принято, и три женщины погрузились в сосредоточенное молчание.
Позднее снова зашла Марсель и, поспешно кивнув присутствующим, вполголоса заговорила с Роландой, считавшейся ее лучшей подругой:
– …И тогда я сказала ему: «Между прочим, у девушек тоже есть чувство собственного достоинства». А он принялся рассказывать мне о том, что в теле женщины имеется семь отверстий – так он их назвал, и вообще говорил, как профессор или какой-нибудь ученый, – и что это не самое подходящее место для самоуважения. И тогда я ему ответила…
Она все еще что-то быстро тараторила, когда в комнату заглянула Берта, объявившая, что уже пять часов и обед готов.
Анри отложил палитру, вытер кисти. Затем налил себе еще коньяка, тщательно вымыл руки и вслед за девушками направился в столовую.
Как всегда, еда удалась на славу. Александр Потьерон сам стоял у плиты, и делал это не столько ради экономии, сколько для того, чтобы хоть чем-то заняться на досуге. Это был человек, дух которого был сломлен, и готовка стала для него единственной отдушиной, выходом для нерастраченной энергии и утешением. Когда же кто-то из девушек хвалил какое-нибудь из приготовленных им блюд, на его чисто выбритом лице появлялась едва заметная улыбка, а в грустных глазах ненадолго вспыхивал радостный огонек.
Во время своего пребывания в «Белом цветке» Анри работал, пил коньяк, занимался любовью и во всем придерживался уклада жизни дома. Девушки уже так привыкли к нему, что даже не обращали на него никакого внимания. С совершенным равнодушием они одевались, раздевались, принимали ванну, душ, умывались, причесывались и завивали волосы, нисколько не стесняясь его, невольно посвящая Анри в тайны древнего мира проституции, в котором вряд ли что-либо изменилось со времен Вавилона.