– Добрый вечер, месье Тулуз, – сказала она, вымученно улыбаясь. – Собираетесь пожить у нас или просто в гости заглянули?
Мадам Потьерон была одной из ошибок природы. Ее внешняя непривлекательность была окончательной, неисправимой, и поделать с этим было ничего нельзя, ее доброе сердце пряталось под складками дряблой плоти, а проницательный ум скрывался за лицом, черты которого придавали ей неотвратимое сходство со свиньей. А по-девичьи легкомысленные ленточки и бантики, которыми она украшала прическу в надежде обратить на себя внимание собственного мужа, лишь делали ее похожей на легкомысленную свинью в бантиках.
Анри был, пожалуй, ее единственным другом и единственным человеком, готовым выслушивать жалобы этой одинокой и в высшей степени непривлекательной женщины.
– Он хороший человек, мой Александр, – проговорила она, подытоживая повествование о своих невзгодах. – Он преданный и нежный, но когда дело доходит до… ну, вы понимаете, что я имею в виду, месье Тулуз, – он просто не может ничего с собой поделать. Наверное, я просто не привлекаю его как женщина, – с тяжелым вздохом заключила она.
Утешив мадам Потьерон, Анри поднялся к себе в комнату и забрался в постель. Простыни были холодными. Ночной ветерок колыхал занавески на окне. Еще какое-то время он прислушивался к приглушенным голосам и ритмичному скрипу пружин, доносившемуся из соседних комнат. А затем заснул.
Проснулся он гораздо позже, чем рассчитывал, и был немало удивлен, обнаружив Эльзу в постели рядом с собой.
– Ненавижу спать одна, – объяснила она, – а у Люси остался на всю ночь посетитель. Вот я и решила лечь с тобой.
Эльза-из-Вены когда-то была необычайно хороша собой. Да и теперь временами ей удавалось замечательно выглядеть. Она была настолько равнодушна к мужчинам, что без труда исполняла их самые невероятные желания.
Тем утром она долго валялась в постели, курила сигареты и смотрела на то, как работает Анри. В своем длинном коричневом халате он походил на монаха. Она так и сказала. Когда же он в очередной раз нагнулся за бутылкой коньяка, девушка заметила, что выпивка вредит здоровью.
– Пьянство сведет тебя в могилу, – заметила она, невозмутимо подпиливая ногти.
Анри согласился, что, возможно, так оно и будет, но только раз уж человеку все равно суждено умереть, то причина смерти становится лишь академическим вопросом. Затем она заговорила о Вене, о красоте ее парков, об очаровании пивных на открытом воздухе, о добром нраве местных жителей. С той же флегматичной отрешенностью девушка говорила и о своей семье, мимоходом упомянув, что собственный дядя изнасиловал ее, когда ей было всего двенадцать лет. В ее голосе не было ни возмущения, ни осуждения. Когда же Анри оторвался от работы, чтобы взглянуть на нее, она деловито скоблила ступню.
– Будет дождь, – уверенно предсказала Эльза. – Когда у меня начинает болеть мозоль, то это всегда к дождю.
Еще какое-то время она распространялась об удивительной точности показаний собственной мозоли-гигрометра. Видимо, это навело Эльзу на какие-то смутные ассоциации, и она заговорила о женщинах, которых любила она, и мужчинах, которые были влюблены в нее.
– Вот, помнится, был у меня один ухажер, – продолжала Эльза свой рассказ. – Он был капитаном уланов. И мне вообще-то нравился. Так он имел обыкновение наряжать меня в форму улана – все-все, кроме брюк – и затем заставлял выполнять строевые упражнения. Очень строгим был. Если я делала что-то не так, то он приходил в бешенство. Ты просто представить себе не можешь, как его это злило! А в наказание он меня разжаловал. Сначала срывал с головы кивер и принимался топтать его ногами. Потом срывал золотой галун с доломана… А потом я слышала, что его все-таки упекли в дурдом.
В конце концов она ушла, повторив на прощание свой прогноз относительно грядущего изменения погоды.
Вскоре после полудня в комнату Анри стали подтягиваться одна за другой и остальные девушки. Они заходили, запахнутые в просторные пеньюары, заспанные, с растрепанными волосами. Зевая, привычно бормотали: «Привет, Анри», разглядывали его картину и на мгновение останавливались у окна, глядя на улицу в надежде стать свидетельницами хоть сколько-нибудь захватывающего происшествия. Но на улице Мулен никогда ничего не случалось, и тогда, разочарованно вздохнув, они плюхались на кровать, оставались лежать, раскинув руки или свернувшись калачиком.
Клео достала колоду карт и продолжила свое бесконечное гадание.
– Вот, я получу письмо! – воскликнула она. – Интересно, от кого…
Ее перебила Роланда, длинноногая брюнетка с печальными глазами, чей смех напоминал ржание норовистой кобылы.
– Между прочим, Анри, – заметила она, отбрасывая со лба прядь волос, – ты в этом халате похож на монаха.
– Забавно, – усмехнулся он в ответ, – Эльза сегодня утром мне сказала то же самое. – Отложив палитру, он нагнулся за бутылкой коньяка, стоявшей на полу. – Возможно, мне в свое время и следовало бы податься в монастырь.