– Ладно уж, слушайте. Сначала надо взять хорошее кресло-качалку и придвинуть к огню. И не плюхайтесь в него сразу, как корова на лугу. Ставьте ровно напротив очага посерединке, это самое лучшее место. Некоторые любят забиться в угол поближе к дымоходу, но это от лени: боятся, что им будут по ногам ходить, а двигать их туда-сюда лень. Нет, против очага – самое то. Может, придется немножко потолкаться, не страшно. Кресло поставили, теперь повернитесь спиной к огню – это чтобы сквозняки согнать. На улице разные ветерки и сквозняки прилипают к спине, залезают за воротник и под одеждой прячутся. Если их не прогнать, они так и будут там сидеть. А огня они боятся. Когда стоишь спиной к очагу, жар дует тебе под рубашку и сквозняки выгоняет. А иначе они и в постель к тебе заползут. Было у вас так, что и под тремя одеялами холодно?
– Да, много раз.
– Вот, это потому, что сквозняк в постели. И тут мы, как говорится, переходим к другому вопросу. Сквозняки прогнали, теперь садимся в кресло и разуваемся, в носках сидим. Не разваливаемся врозь коленями, тогда тепло криво пойдет. Нет, ступни прижимаем одна к одной, большой палец к большому пальцу, и придвигаем к огню. Теперь дело на мази. Вы скажете: что там в этих пальцах? А вот и нет, пальцы весь, так сказать, организм греют. Когда я учился врачебному делу, то узнал: есть жила, которая идет от ног до самой головы. Поэтому согрел пальцы на ногах – согрелся весь.
– Да, так, наверное, согреешься, но сейчас лучше бы кто нас научил, как охладиться.
Мы вошли в поселок и начали разбредаться.
– Увидимся вечером в джуке, – крикнул Уилларду Джим Пресли. – Только вы со Сладкой не сцепитесь. Терпеть не могу, когда мужчина с женщиной дерутся.
– И я тоже, – горячо согласился Уайли. – Если мужчина может ей врезать, по-настоящему так вломить, – это одно. А когда по мелочи, с души воротит.
– Если Джо Уиллард своих рыбешек понесет туда же, где вчера ужинал, – с металлом в голосе сказала Сладкая, – я возьму выкидной нож, что в Тампе купила, и отрежу себе мяса от его огузка.
– А силенок хватит? – с вызовом спросил Джо.
– Я крещеная, папа[69], и врать не буду, – процедила она.
– Ого! Лось с горы спустился! – крикнул Джин Оливер. – Я точно сегодня в джук пойду, послушаю, о чем Сладкая с Эллой Уолл говорить будут.
– И я. Пора маленькому Уилли примерить большие штаны[70], – значительно произнес Джо Уайли.
– Да мы все придем, – подхватил Ларкинс. – Смотри, Сладкая! Беги к пруду быстрее крокодила, гляди, как бы в беду не угодила[71]…
Все разошлись по домам. Над поселком садилось солнце. Женщины, склонясь над плитой, сооружали ужин. Многие уже разделались с готовкой, сняли кастрюли с огня, переоделись в хорошее и вышли на крыльцо людей посмотреть и себя показать. Рыбаки чистили рыбу, сковороды шкворчали – сегодня будет ужин на славу. Только в доме Алленов плита стояла холодная. Миссис Аллен не пожелала и пальцем дотронуться до нашего улова после того, как Джим с Клиффертом обидели ее, отказавшись расчистить двор. Я сама пожарила рыбу. Миссис Аллен ужинать не стала, а мы налегли от души. Джим, может, и соблюдал свои знаменитые правила, а мы с Клиффом ели по-простому, лишь бы было вкусно. Впрочем, после ужина, мы, как полагается, вышли на крыльцо охладиться. Мужчины все еще возвращались с работы, дети играли в «Чик-ма, чик-ма, Крейни Кроу» и плясали парами так и сяк под песенку, в которой перечислялись фигуры танца. Потом миссис Уильямс позвала свою четырехлетнюю Фрэнки домой и стала укачивать ее, напевая про мистера Лягушонка.
Еще не стемнело до черноты, но приближение ночи ощущалось во всем. Поселок оживал, отовсюду доносилось «гавканье», угрозы, похвальба.
Из сумерек над путями выступили три фигуры и направились к поселку: высокий черный мужчина сурового вида с потрепанным черным ридикюлем в руке и за ним две женщины.
Все решили, что это бутлегеры, раздались соответствующие возгласы. Не обращая ни на что внимания, мужчина медленно поставил ридикюль и, еще медленнее его открыв, достал старую Библию с загнутыми страницами. Все притихли. Это был странствующий проповедник или, на местном наречии, лесной пастор.
Одни приготовились слушать, другие, втянув воздух сквозь зубы[72], пошли домой или в джук.
Более-менее заручившись нашим вниманием, проповедник кивнул женщине, стоявшей от него по левую руку, и она затянула «Смерть крадется». Зрители подпевали. Когда она допела, он начал свою речь:
– Вы причастились Пятидесятницы[73], а теперь поговорим о женщине, сотворенной из мужского ребра. Книга Бытия, два-двадцать один[74].
