– Есть еще способ! Она ведь и ко мне все ходила, хотела что-то во двор подкинуть. Знаете, как я ее отвадила? Зарыла у калитки одну вещь, через которую она переступить не может. Она уж несколько раз пыталась, а ходу нет.
– На твоем месте, Рэйчел, я бы ее совсем отсюда выжила.
– Знать бы как!
– А ты следи: когда она выйдет со двора, сыпь ей вслед соль. Сделаешь так девять раз – сбежит как миленькая. В Джорджтауне[103] одну женщину просолили, и она так далеко уехала, что по пути мебель в фургоне рассохлась. А тебе-то, Зора, зачем двухголовый доктор? Кто-то в тебя старым башмаком бросил[104]?
– Да нет вроде. Просто хочу сама научиться колдовать.
– Ох, девочка, лучше не ввязывайся. В этом деле понимать надо, иначе себя погубишь. Но вообще мы с Рэйчел кое-кого знаем, она бы могла тебя научить. Она не как другие мамбо[105], она только добро делает. Навести порчу, чтобы у человека зубы сгнили, или напустить в живот всяких тварей – это ни за какие деньги.
Так я попала в ученицы к Эулалии, которая работала в основном по любовным делам.
Это была женщина среднего роста с очень темной кожей и густыми бровями. Ее приземистый домик стоял среди карликовых пальм и дубков, и вид у него был довольно безрадостный: ни цветов во дворе, ни краски на стенах.
Однажды к ней пришла женщина и попросила привязать к ней мужчину.
– Кто он?
– Джерри Мур. Я знаю, что нравлюсь ему, но его жена приворожила, корни зарыла. Никак он от нее не отделается, а то мы бы давно поженились.
Какое-то время Эулалия сидела молча и размышляла. Потом сказала:
– Я, конечно, христианка, и мужа с женой разводить не по мне. Но раз она зарыла корни, чтобы его воли лишить, значит, освободить его не грех. Где они живут?
– В Янгс-куортерс, третий дом от начала улицы.
– Бывает так, что оба надолго уходят?
– Еще как! Он работает как лошадь, а она весь день где-то шляется, это просто стыд какой-то.
– В следующий раз, как она уйдет, скажешь мне, и я все устрою. Деньги убери, пока работу не сделаю, не возьму.
Через пару дней посетительница вернулась и сообщила, что постылая жена ушла рыбачить. Эулалия отослала ее домой и надела башмаки.
– Возьми миску с солью и лимон, – велела она мне. – На бумажке девять раз напиши имена Джерри и его жены. В лимоне, с той стороны, что крепилась к ветке, сделай дырочку, насыпь туда пороху, бумажку туго сверни и сунь туда же. Лимон и соль бери с собой, и пойдем.
Придя во двор к Джерри Муру, Эулалия огляделась, долго смотрела на солнце, а потом указала мне место:
– Выкопай тут ямку так, чтобы на закате на нее падал свет, положи лимон запиской вниз и зарой.
Я принялась копать, а Эулалия прошла к задней двери дома. Когда я закончила, дверь была уже открыта, и мы вошли в кухню. Эулалия огляделась и нашла черный перец.
– Подыми верх у плиты.
Я подняла, и она бросила в топку немного перца. Потом мы прошли в соседнюю комнату, служившую одновременно спальней и гостиной. Эулалия взяла миску с солью и принялась «солить» комнату. В каждый угол бросила по щепотке, проговаривая:
– Ссорьтесь-ругайтесь, пока не разбежитесь.
Еще «посолила» под кроватью. На все это ушла минута или две, не больше. Потом мы вышли, закрыли дверь и поспешили прочь. В субботу вечером Эулалия получила деньги за работу, а в воскресенье принялась наколдовывать свадьбу.
Переместившись в Новый Орлеан, я снова стала искать колдунов. Мне посоветовали поспрашивать в Алжире, это западный пригород по ту сторону реки. Я нашла немало гадалок, торговавших по почте обычными причиндалами колдовского дела, – ничего особенного, но все они упоминали некую Мари Лаво. Я решила разузнать о ней побольше, но люди говорили разное. Из этого разного, впрочем, складывалась очень любопытная картина. Многие упоминали Vieux Carré[106], Французский квартал, где она жила и умерла. Я отправилась туда.
В Кальбидо[107] обнаружился написанный маслом портрет великой колдуньи, ее имя упоминалось в путеводителях по Новому Орлеану, но мне пришлось немало побродить и поспрашивать, прежде чем я узнала, что есть хунган по имени Люк Тернер, называющий себя племянником Мари.
К тому времени я успела отучиться у пяти двухголовых докторов и с каждым прошла обряд посвящения. Я попросилась к Тернеру в ученицы. Он был очень холоден – кажется, и говорить со мной не хотел. Тернер сознавал свою силу и ни в ком не нуждался.
Он отказал мне, и кроме безразличия в его голосе звучало недоверие. Тернер всматривался мне в лицо, словно хотел прочесть тайные мысли.
