Басы под пальцами Тощего бились, как сердце Африки, гитара Джима рыдала и каялась. Четыре или пять пар медленно танцевали, тесно прижавшись друг к другу. Джо Уиллард враскачку подбежал ко мне и выкинул хитрое коленце.
И тут на пороге возникла Люси с ножом в руке. Она сразу уперлась взглядом в меня: может, давно уже подсматривала в окно из темноты. Я у стены рядом с Тощим, Люси перекрыла единственный выход.
– Остановите музыку! – крикнула она, не двигаясь с места. – Не сметь бренчать, пока я не разрешу. Сейчас я тут все наизнанку выверну! У меня в устах закон![98]
Качая бедрами, Люси направилась ко мне. Я понимала, что проскочить в дверь мимо нее не получится, а из присутствующих мало кто сунется под нож, чтобы разнять драку. Люси шла медленно, торопиться ей было некуда. Я замерла, хотя внутри все кричало: «Беги!» Я уже слышала, с каким звуком сталь войдет мне под ребро. Мне было тошно, тело сделалось будто ватное. Но вот что-то блеснуло в дальнем углу, и Лесси стало не до меня. Сладкая кинулась на нее с ножом. Люси метнулась к двери, но соперница лягнула ее под колени, и она упала.
Двуострая бритва мелькнула в воздухе у самой головы Сладкой. Метнул ее Крип, новый сторож. Свистнув на лету, бритва вонзилась в стену. Джо Уиллард набросился на Крипа. Джим Пресли ткнул меня кулаком в плечо:
– Беги, малышка! Уезжай. Тут нехорошие дела пошли. Люси Крипа до себя не допускала, чтобы он за нее ввязался. Беги отсюда подальше. Тут кто в тюрьму пойдет, а кто прямо к Господу. Беги, беги!
Тощий выставил вперед гитару, чтобы дерущиеся не перекрыли мне путь. Люси визжала. Крип вцепился сзади в платье Сладкой, а Джо лупил его, стараясь оторвать. Все пришло в движение, послышалась ругань, клятвы, крики. На полу была кровь. Выбегая, я споткнулась о кого-то на лестнице: человек то ли сам упал, торопясь наружу, то ли его свалили. Через секунду я прыгнула в машину и ударила по газам. Джим с Тощим помогли мне побросать вещи в багажник, и на восходе я уже подъезжала к Кресент-сити.
Зима кончилась, и гусеницы снова принялись переползать дорогу[99]. Целый год я провела, собирая народные сказки. Я была счастлива, но приходилось помнить, что средства, отпущенные на исследование, не безграничны, а я еще не приступала к худу.
Поэтому однажды утром я направила стопы в Луизиану, а точнее, в Новый Орлеан.
Сегодня, как и в старые времена, Новый Орлеан – столица худу. Здесь великие колдуны соперничают с гаитянским жрецами, сохраняя в обрядах силу, привезенную из Африки.
Худу, или вуду, как говорят белые, исповедуется в Америке со всем жаром, со всем восторгом запрещенной веры. Тут и там рассеяны тысячи его тайных служителей. Оно, как христианство, умеет приспособиться к месту, принять в себя то, что близко по духу: африканское огнепоклонничество воплощается в свечах у алтаря на христианский лад, вода наделяется священными свойствами, как у баптистов. Вера в магию старше письменности, никто не знает, когда она зародилась.
Мы говорим, что вуду было в начале всего. Шесть дней Бог тайными словами и заклинаниями творил мир со стихиями верхними и нижними. На седьмой он прилег отдохнуть. Когда же настанет восьмой день, Бог снова примется за сотворение мира.
Человек был сотворен лишь к середине пятого дня, а может, и вовсе на шестой. Он не может знать, как что сделано. Царства рождаются и гибнут, а он все смотрит то ввысь, то в недра земли, надеясь застать Бога за работой, увидеть десницу Его, дознаться тайн, научиться творить самому. Но никто еще не видел ни десницы Божьей, ни даже одного ее ногтя. Одно поняли люди: Бог сделал так, что всему на свете приходит конец, кроме камней. Камни Бог творит для памяти. Когда он хочет, чтобы люди запомнили его заповеди, то воздвигает Себе гору и с нее громовым голосом объявляет Свою волю.
