Он поднял венец и с минуту держал его у меня над головой. В комнате стояла полнейшая тишина. Потом Тернер откинул фату с моего лица и увенчал меня силой. Он зажег мою свечу, даруя мне право самой зажигать огонь. Хунганы торжественно зажгли остальные свечи. Начался пир. Тернер протянул мне бокал с благословенным маслом:
– Отпей так, чтобы не почувствовать вкуса.
Я глотнула, после чего Тернер пригубил остаток и передал бокал брату, сидевшему справа, тот – дальше, и так по кругу.
– Сначала возьмите оладьи, – велел Тернер.
Так мы и сделали. Мы ели, смеялись, радовались, хоть и знали, что в полночь нас ждет последний обряд.
Около десяти мы уселись в старый «студебекер». Тернер на грузовичке показывал дорогу. Мы громыхали по шоссе 61, пока не достигли условленного места. Тернер вылез из грузовичка и что-то выгрузил. Подручные отогнали грузовичок обратно в город. Было одиннадцать с небольшим. На болоте было мрачно и сыро. Мы, спотыкаясь, прошли вглубь и увидели небольшую поляну посреди леса, рядом с озером. В четырех ее концах горели свечи, означая четыре стороны света и четыре ветра. Слышно было, как где-то каплет вода. Шепча заклинания, хунганы набрали веток и связали в веник. Кто-то сгреб горсть сосновых игл. Тернер благословил девять листков бумаги, что мне велели взять с собой, – на них мне предстояло при свете фонаря девять раз написать свою просьбу. Из клетки вывели черного барана и поставили посреди поляны. Животное оторопело смотрело перед собой. Странные звуки заклинаний раздавались все громче. Я спросила Тернера, что мне говорить.
– Со временем узнаешь. Этому не учат, само придет. А если не придет, то молчи.
Повторяя заклинания, хунганы принялись гладить барана по голове и холке. Голос Тернера звучал все мощнее. Наконец Тернер взял сосновые иглы и стал пихать их барану в ноздри. Тот сопротивлялся, но вот сверкнул нож, и у барана словно подломились ноги, он повалился плашмя со слабым криком. Ему в горло засунули мои листки с просьбой, чтобы он прокричал ее Великому. Кто-то из хунганов схватил веник, обмакнул его в кровь и стал сильно мести вокруг умирающего барана – от углов, где притаились четыре ветра, в середину. Он мел все время, пока текла кровь. Земля, матерь Великого и всех нас, получила свою жертву.
Тернер очертил барана острой палкой, и хунганы начали копать. Не касаясь туши, они откидывали землю с боков и снизу, и баран медленно погружался в яму. Потом его накрыли листками с просьбой, закопали и зажгли на могиле белую свечу. Спотыкаясь, мы побрели обратно к дороге, где стоял «студебекер».
Я училась у Тернера пять месяцев и узнала все обряды и заклинания Мари Лаво. Здесь я не могу раскрыть ее секреты, как и секреты других колдунов.
Мы проводили и обряды, изобретенные самим Тернером. Однажды к нему пришла разгневанная женщина и потребовала, чтобы он за любые деньги присушил к ней неверного мужа.
Тернер дал ей кусок бечевки, «обработанный» на алтаре:
– Вот, измерь ему то самое, только так, чтобы он не знал. Во сне измерь и приноси бечевку обратно.
На следующий день женщина пришла не в девять, как ей велели, а в десять, и Тернер велел ей ждать полудня, потому что двенадцать – добрый час, а десять – недобрый. Потом Тернер взял бечевку, завязал на ней девять узлов и привязал к бечевке подлинней, которую завязал у женщины на талии.
Для обряда женщина должна была полностью раздеться. Тернер срезал ей волосы слева под мышкой и справа в паху и смешал их. Потом то же самое справа под мышкой и слева в паху. Волосы он положил на алтарь и сжег в молитвенном пламени, заклиная, чтобы муж снова полюбил жену и забыл всех прочих. Женщина ушла очень довольная, а через пару дней привела подругу.
Тернер, беззубый, с берберским лицом сказал новой гостье:
– У тебя беда.
По телу его пробежала дрожь.
– Я ее вижу, она всю комнату заняла. Чувствую боль твою, обиду, злость. Что за мужчина тебе жить не дает?
– Брат мужа. Он меня ненавидит, вредит мне, как только может, – женщина произнесла это таким ровным и тусклым голосом, что казалось, она шутит. – Я хочу, чтобы он уехал или умер. Лучше умер. Да! – вдруг выкрикнула она. – Лучше бы он давно сдох, не следил бы за мной, не наговаривал. Он ведь врет! Все врет! Когда он сдохнет, я праздновать буду!
– Чувствую твою великую ненависть, – сказал Тернер. – Она всегда с тобой. Я никого не убиваю, а вот с места его согнать могу, если хочешь. Уедет и не вернется. Я в мире духов поставлю стражу вдоль дороги, они его не пропустят. Сделаю так, чтобы он в Новый Орлеан ни ногой. Ты его больше не увидишь. Все его забудут, и дела его забудутся.
– Хорошо, это мне подходит, – сказала женщина. – Когда ты его прогонишь?
– Это только дух знает. Прогоню – поймешь.
