– Если дойдет до дуэли, встану между мужчинами. Любыми. Скажу, что хочу, чтобы оба остались живы и здоровы. И их дети получаются братьями!
– Но честь рогатого мужа требует…
– Я потом буду разбираться с мужем и его честью. Сейчас нужно решить другой вопрос. И мне надо, чтобы ты меня поддержал.
– А если Толстовцев откажется?
– Уеду рожать в свое имение. Но ты же понимаешь, какая судьба в таком случае ждет твоего племянника? Или племянницу? Ребенка придется отдать в крестьянскую семью. Расти будет в деревне, не в самых лучших условиях, а потом… Потом тоже ничего хорошего его не ждет. Нашего детства и наших возможностей у него не будет. А уж у девочки-то точно. Девочку, скорее всего, ждет или монастырь, или панель. Мальчика – десятилетия службы в армии, и не на офицерской должности, как служили Толстовцев, Забелин и наш брат.
Степушка вздохнул.
– Ребенок может остаться в имении… В смысле, в нашем, то есть твоем доме, не крестьянской избе. Там же будут знать, что это твой ребенок.
– Может. И будут. Дальше что?
– Ты о себе подумала? Если ты тихо родишь в имении…
– Я обо всех подумала! Если меня поддерживает Толстовцев‐старший, все общество проглотит новость. Ребенок Николеньки становится наследником Толстовцевых. Этих теплиц, садов и всего, что у них есть. Может, я потом еще одного рожу. Или двух. От Николеньки.
«Точно от Николеньки», – добавила я, так и не зная, от кого забеременела – от него или от графа Никитина, который на мне точно не женится и меня не поддержит.
– А о Забелине? – посмотрел на меня Степушка. – Ты же так его любила, Лиза. Я же помню, как ты на него смотрела. Я слышал, что говорили маменька с папенькой. Теперь ты ему мстишь? От любви до ненависти один шаг?
– Что говорили маменька с папенькой? – вскинула я глаза на младшего брата.
– Они боялись, что ты потом будешь страдать. Потом у тебя откроются глаза и… Ты поэтому стала встречаться с другими мужчинами?
