– И это могло быть, – согласился следователь. – Главным был клад, и она не знала, сколько времени потребуется, чтобы его найти, ну а потом… Чего ж не использовать возможность, если она предоставляется?
Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год
– Что вы хотите от меня, Елизавета Алексеевна? – спросил Елисей Петрович Толстовцев после моего сообщения о беременности. – Если вам нужна… помощь определенного рода, то вот тут два врача. Если не они сами, то их преподаватели, наверное, могут вам помочь. Думаю, вы знаете, что этот вопрос в наши дни решается. – Он посмотрел на мой живот. – Ведь дело же еще не зашло слишком далеко, не правда ли?
– Это исключено.
– Это мой ребенок, – вставил Николенька.
– И что? – Елисей Петрович смотрел на меня, а не на младшего брата.
– Я предлагаю вам на мне жениться и сделать ребенка своим наследником.
Елисей Петрович аж поперхнулся, затем с минуту меня рассматривал, потом расхохотался. Смеялся долго.
– Что тут смешного? – несколько раз спросил у старшего брата Николенька.
– Даже если отбросить тот факт, что вы замужем, Елизавета Алексеевна, и двоемужество, как и двоеженство, в Российской империи запрещено законом, объясните мне, зачем мне жениться на вас.
– Чтобы получить наследника, – спокойно ответила я.
– Но это же ребенок Николая.
– А вы можете иметь детей?
Он внимательно посмотрел на меня.
– Вы провели небольшое расследование, Елизавета Алексеевна?
– Провела, – кивнула я. – Большое. И долго думала.
– Вас беспокоит ваша репутация? Социальная смерть – или я не знаю, как выразиться? Что вы будете изгнаны из общества, в котором так любите сверкать?
– Меня беспокоит ребенок, – сказала я и повторила все то, что говорила Степушке. – Общество не узнает о моем положении, наоборот, посчитает меня героиней, решившей ухаживать за братом, ради здоровья брата отправившейся в деревню вместо того, чтобы ездить по балам. Я смогу запустить нужный слух. А туда в гости никто не поедет. В особенности, когда в Петербурге «сезон». А там еще и Алексей, больной нехорошей болезнью.
– Она не передается по воздуху.
– Некоторые считают, что передается. В любом случае не захотят рисковать. Я говорю с вами, потому что не хочу обрекать своего ребенка на страдания. И убивать его не хочу – ни нерожденного, ни рожденного. Это смертный грех!
– А то, что вы… это разве не грех? – приподнял брови Толстовцев.
– Но не такой, как детоубийство. По-моему, они даже рядом не стояли.
Тут влез Степушка, а за ним Николенька. Ребенок, который рос во мне, получался племянником одного и сыном другого.
