В СМИ о кладе не сообщалось до сих пор, хотя бы потому, что было неизвестно, из чего он состоял. Сообщалось про взрыв, погибших и раненых. Упор, конечно, делался на Костю – как он «прозрел» в суде, как мы снова поженились, как он потерял мать. Если Лилька знала про клад, то про него мог знать и кто-то еще. Ведь в квартире за время существования дома проживало много Свиридовых. У всех или большинства родились дети. Легенда (или точная информация) вполне могла передаваться из поколения в поколение в разных ветвях семьи. Лилька про клад могла узнать только от своих предков. Ну а разбившийся альпинист от своих. А тут, узнав, что Костя вынужденно съехал из квартиры (это сообщалось в СМИ), следственные действия закончились, квартира стоит закрытая, он решил попытать счастья. Попасть в подъезд и в квартиру через дверь не мог или не желал рисковать и привлекать внимание, посчитал, что через окно, спустившись к нему с крыши, безопаснее, проще, реальнее. На новой двери должны быть надежные замки, а на окнах замков нет. Можно выдавить стекло или раскрыть окно с помощью инструментов.
Я как раз спросила про инструменты.
– Набор взломщика, но я видел гораздо более «богатые», – усмехнулся следователь.
– Стену он им пробить не мог?
Следователь покачал головой. Может, просто хотел осмотреться? Потом открыть дверь изнутри, возможно, пригласить сообщников.
Я спросила, не связывалась ли следственная группа с потомками Свиридовых в США. Следователь ответил, что они отправили запрос американским коллегам. К счастью, современные средства связи позволяют не выезжать в другие города и страны лично для бесед со свидетелями или людьми, обладающими какой-то информацией, и не приглашать их туда, где совершено преступление. Это сложно, в особенности в наши дни. Но вся следственная группа очень надеялась получить хоть какую-то информацию от ныне живущих Свиридовых.
– Они имеют шансы на клад, если удастся его найти? – уточнила я, хотя помнила, что нам говорили про клад Нарышкиных – они утратили свое право на владение им с момента экспроприации особняка, который «со всеми принадлежностями» перешел во всенародное достояние.
– Нет. Но клад можно как-то использовать. В русофобской Америке для рекламы себя, любимых, он подойдет прекрасно. Наши предки сбегали от большевиков, которые экспроприировали столько всего у такого количества достойных людей, а теперь и новые власти России идут по тому же пути. Масса американских и европейских СМИ ухватится за эту версию. Родственники заработают денег, кто-то из них напишет книгу, Голливуд снимет фильм, а то и несколько. Может, и хорошо, что клада нет.
Следователь вздохнул.
– Свиридов‐Броше! – вдруг воскликнул Костя.
Следователь, я и другие люди, находившиеся поблизости, повернулись к нему.
– Это кто такой? – спросил следователь.
– Промоутер из Франции. Потомок белых эмигрантов. По крайней мере, он так представлялся. Он организует выступления балетных трупп и вроде оперных певцов – возит наших во Францию и другие страны Европы. По крайней мере, раньше возил. И рядом с нами он болтался… Как приезжал в Питер, так рядом с нами появлялся. На концерты ходил, за кулисами крутился. Говорил, что является поклонником питерского рока, но нас во Францию не повезет. Там другая аудитория. Да мы и не собирались. А если он Свиридов…
– У вас есть его координаты? – тут же оживился следователь.
– У Моисеича точно есть. Они что-то совместно организовывали.
– Как его зовут?
– Алекс. Вообще Александр.
– Лет сколько?
– Понятия не имею. Пятьдесят. Шестьдесят. У Моисеича спросите.
– Вы его узнаете, если увидите?
– Конечно. Все наши узнают.
– Но в последнее время вы его не видели?
Костя покачал головой.
– В вашей квартире он бывал?
– Да, – кивнул Костя. – И даже ночевал несколько раз. Но я не видел, чтобы он бегал по ней с рулеткой или портновским метром, – добавил он, усмехаясь. – В Питере он обычно жил у какой-то балерины. Говорил, что терпеть не может гостиницы. Ну а у женщины… – Костя усмехнулся. – Тоже спросите у Моисеича.
– Он расспрашивал вас о квартире, о чем-то, что вызвало у вас подозрения?
Костя ответил, что подозрений у него ничего не вызывало. Я про себя усмехнулась.
– О чем вы обычно говорили? – продолжал задавать вопросы следователь.
– О роке, стихах, музыке. Он знает массу стихов на русском. По-моему, всего «Евгения Онегина». Я помню, как мы все вместе поехали в Приютино. Мы от этого Алекса узнали, что там жила женщина, которой посвящено стихотворение «Я вас любил», что они там все собирались – в смысле творческая интеллигенция, как сказали бы сейчас, и там теперь музей. Можно сказать, культурно просветились. У нас всех сложилось впечатление, что этот Алекс про русскую культуру девятнадцатого века знает больше всех нас вместе взятых. И его всему этому учили дома!
– Его предки эмигрировали во Францию?
