Какое-то время я перебирал домашнюю библиотеку ученого. В основном, это были книги сугубо научно-технического содержания. На глаза попался Конан Дойл с «Заметками о Холмсе» и Вербер со своим «Циклопом». Когда я пролистывал очередного старого пухляша с кучей математических формул внутри, из его недр вылетела обычная фотокарточка. Проскочила между сжимающими ее страницами, скользнула на пол лицевой стороной вверх. Я скосил глаза. С фотокарточки на меня смотрело улыбающееся лицо Аллочки. Я поднял фотографию, несколько секунд всматривался в изображение, пытаясь понять, где была девушка, в момент фотографирования. А затем перевернул фотокарточку. На обратной стороне аккуратным, круглым женским подчерком было выведено: «Дорогому Бореньке с любовью, на память». Рядом было незатейливо нарисовано несколько сердечек.
Перед глазами отчетливо встал Борис Сергеевич Широков, еще не пожилой, но уже перешагнувший через отметку пятидесятилетия. Холостяк, посвятивший всю свою жизнь единственному любимому детищу. На протяжении многих и многих лет работавший в Физико-техническом институте. В последние годы возвращавшийся в эти стены не то что бы по привычке, но с медленно угасающим огоньком стремления. Все-таки любой из нас рано или поздно придет к процессу выгорания. А в худшем случае – к процессу профессиональной деформации личности. На заводе это произойдет раньше. В институте – чуть позже. Но это произойдет. И коллеги Бориса Сергеевича, встречая его в коридорах учебного заведения, проходя мимо, грустно будут качать головой: пора, мол, уже на пенсию. Отслужил на посту столько лет – пора дать дорогу молодым в обмен на покой.
А потом наверняка стали замечать неожиданную активность в Широкове. Возвращение, казалось бы, навсегда ушедшего энтузиазма. Вновь расправились плечи, стал тверже и быстрее шаг. В глазах загорелся огонек страсти, в голосе вновь появились дрожащие нотки, с которыми ученый опять начал отстаивать свои позиции. И снова начали роиться в седеющей голове бесконечные вереницы мыслей и идей, возрожденные одним из самых мощных и великих стимулов – любовью. Страстью и желанием преподнести своему неожиданно обретенному идеалу лучшее, что только можно предложить.
Так было всегда, так есть, и так будет до скончания веков. В любое время и при любом раскладе любовь остается той самой искрой, которая зажигает аккумулятор, выдавая мощный поток энергии нашим умам и сердцам. Все зависит лишь от того, в чьем теле пылает огонь любви и страсти. Что может сделать он или она для своей половинки? Взяв за руку, ввести в новый выстроенный дом? Бросить к ногам завоеванную империю? Назвать в честь любимой новый остров, пролив, архипелаг, целую планету? Или сделать открытие, которое перевернет все действующие законы мироздания?
Коммуникатор ожил. Звонок входящего вызова стегнул по нервам, заставил вздрогнуть от неожиданности. В этой пустой квартире, навсегда лишившейся своего хозяина, он звучал глупо, зловеще и безумно тоскливо. Почему-то мне представилась Аллочка, которая до сих пор не может принять гибель близкого ей человека. Как она сидит сейчас дома и звонит сюда в слепой надежде на то, что все это оказалось чьей-то злой шуткой. Чьим-то розыгрышем. И дорогой Боренька сейчас примет вызов, девушка увидит на экране знакомое лицо и услышит в динамике любимый голос.
Я вернулся к своему планеру, залез в кабину и назвал следующую точку маршрута. Искусственный интеллект приятным женским голосом уведомил меня, что до Омска от моего настоящего местонахождения чуть больше двух с половиной тысяч километров. Я подтвердил свое решение следовать в указанную точку, после чего активировал автопилот и, откинувшись в кресле, начал прикидывать, что мы имеем на сегодняшний день.
А на сегодняшний день мы имели следующее.
По факту, Корпинский нам ничем не помог. Встреча оказалась не то что бы пустой, но принесла совершенно не те результаты, на которые я рассчитывал. Корпинский только подтвердил мои умозаключения и раскрыл себя. Ни черта в том, чем занимался Широков, он не понимает. Я имею в виду понимать настолько, насколько это помогло бы нам. И про «аппарат» толком объяснить ничего не смог. Ему важно лишь быть поближе к Аллочке, а на все высокие идеи и гениальные разработки своего руководителя – плевать с высокой колокольни. И испугался он так именно потому, что решил, будто мы заподозрим его в том, что на почве безответной любви он решил таким вот изощренным способом отомстить более удачливому коллеге. Идея-то, конечно, хорошая, но не тот человек этот Сеня, чтобы вот так взять и хладнокровно расправиться с Широковым. Слишком труслив. Он, скорее, будет всю жизнь грызть себя изнутри, плюясь ядовитой слюной при виде объекта своей ненависти. Желать его смерти, ну, или, на худой конец, отставки или перевода. Но не более.
Даже если взять за непогрешимую истину идею о причастности Семена Николаевича к убийству бывшего руководителя и трех «случайных свидетелей», возникает резонный вопрос: каким образом он все это провернул?