Саша поднял глаза и посмотрел прямо на неё: да, она, и всё та же. Худое остроносое лицо, каштановые волосы, остриженные в каре, чуть ниже острых скул. «А телефон заряжен у тебя?», – прямо за его спиной резко выкрикнула женщина своему быстро бежавшему ко входу, гремя учебниками в огромном портфеле, сыну. Тюрин вздрогнул от неожиданности, но не обернулся, чтобы посмотреть на лицо матери. Женя радостно улыбнулась ему и даже не помедлила, показывая, что так же давно узнала его. Они двинулись навстречу друг другу: она торопливо спускалась со ступеней, на ходу поздоровавшись с девочкой-подростком, поднимавшейся наверх, он подходил, натирая большим пальцем дружелюбный каштан в кулаке.
– А мне Даша вчера писала, что ты приехал, – начала она ещё издали, говоря поэтому громче, чем обычно. – Если бы она не сказала, я бы и не узнала. Тебе идёт борода.
Она, всегда такая стеснительная, выпалила это так радостно и просто. То ли повзрослела, стала уверенной в себе женщиной, матерью, педагогом, то ли он был теперь ей совершенно безразличен.
– А я бы тебя сразу узнал, – тихо ответил он, не понимая, почему так нервно и стыдно за себя.
– Ну, и это приятно слышать в моём возрасте, – с игривой улыбкой ответила она.
«О, да она теперь умеет кокетничать? Хотя это, конечно, больше похоже на попытку казаться беззаботными двоих давно чужих друг другу людей».
– Ты что, после работы?
– У меня окно. Потом ещё к шести придётся вернуться. Пока дома посижу, дела поделаю.
– И где ты теперь живёшь?
– Да почти там же, где и раньше, если вспомнишь, – улыбалась она. – Через два дома.
Дождь кончился, и небо, хотя солнце так и не появилось, побелело. Всё кругом казалось начисто вымытым, проветренным, как после большой уборки в доме. Саша сказал, что может проводить её. Женя замешкалась.
– Это необязательно. Но если тебе по пути…
– Да нет, я просто гуляю. Вспоминаю город, – его покоробило то, как она кивнула: с безусловным пониманием
– Да, давно ты тут не был.
– Года четыре. А когда до этого приезжал, почти никуда не ходил.
Он вспомнил, как водил Таню в центр города, и она смеялась над Лениным, ещё даже не покрытым позолотой, и отказалась покупать пирожок в местной палатке, уверяя, что он точно сделан из бродячих собак, отдыхавших там же, неподалёку, и потом они очень быстро вернулись домой.
– Изменился Боголюбов? – спрашивала она с неподдельным любопытством.
– Местами, – уклончиво отвечал Саша.
Лучше бы она спросила про него – но, видимо, совсем не интересно.
До дома её детства отсюда было близко. Несколько нейтральных реплик, взаимные расспросы про родителей (у неё тоже оба были живы и здоровы), и вот они уже прошли его. Дом за это время обложили голубым сайдингом, отчего он больше напоминал гараж. На воротах висела большая табличка «Цветы» с красиво выведенной красками розой. «Мама занялась на пенсии», – пояснила Женя и тут же, смеясь, указала на двухэтажную постройку. – «А вот мой новый дом».
Белые кирпичи образовывали полукруг эркера, но большие окна, от пола до потолка, были заколочены досками, зато новая черепица на крыше красиво блестела от влажности.
– Большой, – прокомментировал Саша, чувствуя, как в желудке крутится медленно какой-то холодный вихрь, о природе которого не было времени задумываться.
– Шестой год строим, конца не видать, – весело комментировала она. – Мама с папой подарили нам на свадьбу половину своего участка. А пока мы живём во-он там, – Женя указала пальцем немного вперёд по этой же стороне улицы.
Саша не стал смотреть, он смотрел на неё. Кажется, впервые он видел её накрашенной; не сильно: бледная помада на губах, немного тёмных теней на веках, крошки белёсой пудры на носу. Если бы не макияж, она бы, наверное, казалась не постаревшей ни на год. Однако все её манеры теперь были более томными, размеренными, а привычная серьёзность какая-то другая: человека, не стеснявшегося себя, готового улыбнуться и засмеяться в любую минуту, просто сейчас не видевшего причин для этого.
– У тебя же и дети есть, да? – уточнил Тюрин.
– Двое, – она как будто не стремилась говорить о них, как Жанна, да и прочие молодые матери из тех немногих, с которыми ему доводилось общаться.
Они остановились у маленького домика на углу улицы, глупо уставившегося на них одним окошком с пышно цветущей сиреневым орхидеей. В палисаднике те же сентябринки да бархатцы. Женя как-то занервничала: очевидно, искала слова для быстрого прощания. Но отпускать её не хотелось.
– Это вы тут, значит, пока живёте?
– Да, – обойти в разговоре низкий и ветхий дом ей хотелось явственнее всего, о чём они успели сегодня говорить. – Мамина кума разрешила пожить бесплатно, пока стройка. Условия ужасные, приглашать не буду.
– Да ладно, ты бы видела мои! – ответил он, но тут же понял, как нахально выглядит такой ответ: ещё не хватало напрашиваться к ней в гости. – А дети твои где? В саду?
«Мелешь всё подряд, придурок! Как местная любопытная бабка!». Но Женя отвечала спокойно и обстоятельно, отчего-то не удивляясь такой дотошности.
– Нет, с отцом.
