Саша вспомнил, как, первоклассником, вернулся домой из школы, и с порога почувствовал нервную, зловещую атмосферу. Мама сидела у окна, держась рукой за голову, а сквозь её волосы сочилось что-то густо-красное, и он не сразу понял, что это, а когда догадался, бросился к ней, истошно вопя. Этот собственный крик и сейчас будто зазвучал в его голове – казалось, его слышит весь мир, и птицы, снова таинственно закружившие в небе, даже сейчас были напуганы и отправлены в бесцельные поиски именно им, раздавшимся в его сознании, но вышедшем за пределы. Бабушка тогда заперла его на кухне и велела не выходить, а он сидел в полумраке, не догадавшись включить свет, смотрел на стоявшую на столе банку с уродцем-чайным грибом внутри, и плакал, и боялся ещё раз закричать, и молился сбивчиво, кажется, в последний раз в жизни. Потом приехала скорая, и он слышал, как мама говорит, что случайно упала с крыльца, а бабушка как-то неумело поддакивает, объясняя, как это вышло, и тут же добавляет, что её рядом не было, она этого не видела. Может быть, тогда он в это и поверил, но сейчас-то отлично понимал, что произошло.
А как отец, пьяный, шатаясь и сбивая косяки вдруг вбежал в комнату, где они смотрели с Димой телевизор, и закричал на них: «Генералы все! Все! Слышите? Будут у меня сосать!», – и вдруг посмотрел куда-то в сторону кухни. «Где Машка? Где эта с-сука!», – и выбежал. Тогда сорвался и Дима, а Саша за ним. Он застал на кухне отца, который хватал мать за полные руки и пытался тащить куда-то, а она безвольно силилась отпихнуть его слишком мягкими и усталыми движениями. Он кулаком ударил её в плечо так, что та повалилась неловко на диван, и халат сильно задрался, обнажив натянутую ткань больших белых трусов. Тогда Саша зажмурился, а когда открыл глаза, в проём уже медленно входил Димка с топором в руке. Ему было лет тринадцать, наверное, но выглядел он ещё младше: худенький, взъерошенный, с совершенно круглыми глазами.
«Ещё раз её тронешь – я тебя порублю, клянусь!», – сказал он, смешно пропуская звук «р», и все поверили. Мама застонала, пытаясь подняться или хотя бы прикрыться: «Не надо, Дима, не надо».
«Воспитала ублюдков», – прохрипел отец и, шатаясь, распихивая всех, вышел вон. Но больше – по крайней мере, пока Саша жил ещё с ними, –никого не трогал и даже не угрожал.
А Клава? Клава всегда помогала им деньгами со своей большой северной пенсии, ни о чём не спрашивая и никого не обвиняя. Им, мальчишкам, она часто выдавала на карманные расходы довольно большие суммы. Сама любительница выпить, она, захмелев или наутро, с бодуна, гоняла по дому своих мужа и сына, крича на них: «Когда ж вы сдохнете?». Всё это отчётливо было слышно у них за стенкой, и мама только качала головой и крестилась. Витя, её маленький, пухленький, похожий на домовёнка сын восемь лет назад, приехав на выходные к родителям из Рязани, где служил в военной части и жил с женой и падчерицей, отправился принимать ванну. Те поняли, что он подозрительно долго не выходит, лишь спустя почти два часа, и, не дозвавшись его, сломали дверь. Оторвавшийся тромб, мгновенная смерть. Мама тогда шёпотом заметила при своей семье за ужином: «Докричалась, вот он и сдох». А, когда пару лет назад, промучившись от рака, скончался и Клавин муж, дядя Альберт, в телефонном разговоре с Сашей отметила: «Ну всё, теперь все сдохли, как она и хотела». При этом она всегда с большим восхищением рассказывала, как Клава ждёт в гости бывшую невестку, как та приезжала к ней со своим новым сожителем и как тот понравился тётке, как она постоянно отправляла деньги к школе для девочки, которую называла внучкой, хотя та была дочерью невестки от предыдущего брака и ей неродная, о чём Клава при жизни сына очень часто упоминала в семейных ссорах.
И Женя… Чудесная, тонкая, мудрая Женя. Неужели она тоже располнела, как Даша? Неважно. Разве можно её считать плохой? Какой бы ни была она сейчас, злой стать точно не смогла бы. Но как живёт она здесь? Говорит со всеми этими людьми, которые тогда уже не понимали её и считали придурковатой? Столько лет: работает, растит детей! Зачем?.. Уж перед ней-то точно были совсем другие перспективы. Что, если бы он не повёл себя тогда так по-идиотски, если бы она и правда поступила в Москву, чтобы быть рядом с ним, они закончили бы институты, жили вместе… Что?
Саша шёл уже в черте города, снова свернув в сторону центра, не в силах идти в этот дом, о котором столько страшного, тёмного вдруг вспомнилось, мимо старинного здания, принадлежавшего, верно, ещё какому-то купцу, в котором теперь располагался военкомат, с красивой лепниной над большими окнами и под козырьком, с колоннами, ещё одним необъяснимым распоряжением выкрашенного в мутно-жёлтый цвет. Возле деревянного столба, поддерживавшего электрические провода, мучились со стремянкой два мужика, одетых в служебные комбинезоны. Держа лестницу с двух сторон, они, высоко задрав головы, задумчиво смотрели ввысь.
– Ну, что? Слева поставим? – спросил один.
– Ды чёрт его знает… Там вон клён мешать будет.
