– Да-а. А если справа, то, гляди, можем и не дотянуть…
В согласном молчании они замерли, продолжая синхронно переводить взгляды, направленные из-под поставленных козырьками ладоней, слева-направо. Саша прошёл мимо, так и оставив их, как скульптурную группу.
«Если в Москве всегда кажется, что что-то невероятное и решающее происходит где-то, не с тобой, но совсем рядом, то здесь оно разворачивается прямо тут же. Самое главное. Мужики не торопясь пытаются чинить проводку. А вот собака, опрокинув мусорную урну, тащит из неё что-то съестное, пока издали за ней завистливо наблюдает чернильный ворон. Или посреди клумбы с одними сиреневыми сентябринками мотает тяжёлой головой последний жёлтый подсолнух – наверное, пустоцвет, раз его до сих пор никто не решился сорвать на закуску для уличной пьянки». Как часто бывало, мысли медленно и подробно разворачивались в его голове в красивый текст.
Он свернул на улицу, ведущую к площади.
«Может быть, они и правда знают что-то, москвичам недоступное? Ну, вот эти вот бредни про глубинный народ, скрепы, традиции и прочее… Нет, конечно, ничего они специально не хранят и не осознают. Но может, в этом и есть секрет? Они просто дают случиться тому, что должно – и после не держат зла, не сожалеют, умеют плюнуть и забыть? Или я что-то путаю, и это совсем на них не похоже? Чёрт, рассуждаю, как о чужих людях, всё время себя им противопоставляю! Может, не надо думать о них, как о подопытных на препарационном столе? В конце концов, если это зачарованный край, то возможны и чудеса: бесплодные женщины беременеют, грехи отпускаются, а вредительский завод просто не будет построен».
Ему впервые за эти дни – да и, пожалуй, за многие другие, – стало по-настоящему весело. Памятник Ленину, позолоченный, указывал вытянутой ладонью на такие же золотые купола храма. Трогательная безвкусица, безразборное сохранение любой старины как несомненной реликвии. Почитание верований предков, в любой ипостаси. Что, если и правда тут всё и всегда будет хорошо? Что, если всё это время не нужно было бегать по кругу, метаться, сражаться и разочаровываться, а просто оставаться на месте – и дождаться удачи, и поймать этот просветлённый дзен, вот так же стоя возле стремянки и, если и не достичь успеха, то не догадываться, а зачем он тебе вообще.
Хотя Даша… Даша живёт здесь и выглядит жизнерадостной, но, кажется, всё ещё не смирилась, надеется на что-то новое и другое.
Грустное (или гнусное), бежевое здание музыкальной школы напомнило ему о Жене так стремительно, что он, возможно, и не успел этого осознать: просто память крепко связала её с прямоугольной музыкалкой утренними разговорами с Жанной, вчерашней встречей с Дашей. Как он мечтал учиться здесь игре на гитаре, но такого курса не было, а мама и вовсе повторяла, что у него нет ни слуха, ни голоса, и в роду у них никто ни на чём в жизни не умел играть – «это нам не по породе»; пришлось, наконец, лет в пятнадцать самостоятельно осваивать аккорды Кино и Нирваны на отданной кем-то из родственников в придачу с самоучителем старенькой гитаре, спрятавшись от домашних за сараями. Возле школы две девочки в ярко-розовых дождевиках под деревьями увлечённо собирали блестящие каштаны, не успевая распрямлять спины, так много их там лежало, и у одной они пересыпались уже через края приподнятого подола курточки. Саша не удержался и тоже наклонился за одним, который после ещё долго прохладно и гладко перекатывался в сжатой ладони, успокаивая его и веселя своей округлостью. Стоило только наклониться, чтобы заметить, что земля была тёмно-коричневой не только из-за прелой листвы и упавших плодов – вся она была густо усеяна пузырьками «фунфыриков», как любовно называли алкоголики маленькие бутылочки медицинских микстур.
Какие-то ученики всё время выходили на высокое, широкое крыльцо, что-то друг другу крича, других приводили родители, строго выговаривая по пути, и железная дверь поминутно гремела, затворяясь. Набоков всегда ругал Достоевского за неестественные случайные встречи, слишком удачные для развития сюжетов его романов; но он же уверял, что жизнь много талантливее нас, талантливее любого из драматургов… Саше не нужно было даже поднимать глаз от земли, усыпанной листьями и стеклом, не пришлось вглядываться, чтобы сразу знать: это она стояла на ступеньках и пристально смотрела в его сторону. Маленькая, тоненькая фигурка в чёрном пальто, широких чёрных брюках и тяжёлых чёрных ботинках – Женя всегда одевалась аскетично и по-мужски, но это так шло ей, несмотря на низкий рост и хрупкое телосложение, и выглядело удивительно изящно. Наверное, он и правда случайно завернул сюда по пути и, может быть, возможная встреча пугала его нарастающим волнением от горячо пульсирующих воспоминаний, но и не рассчитывать неосознанно на случайное столкновение с ней он не мог.
