Отсутствие быстрых результатов и «красивых побед», как в Африке, огромные расходы на новую войну и перспектива долгого противостояния в Испании, вынуждали к внешнеполитическому маневрированию. Итальянская дипломатия попыталась вбить клин между англо-французами, проявляя явные знаки расположения к Лондону. Но намного большее значение имело начавшееся с осени 1936 года сближение с Германией. В Риме уже поняли, что масштаб испанской войны и выдвигаемые в связи с ней вызовы потребовали от Италии слишком больших усилий.
К этому времени дипломатия дуче находила пространство для внешнеполитических маневров все более и более ограниченным. Вовсе не случайно то, что этому способствовала не только постоянно ощущавшаяся Муссолини потребность в видимых успехах своей политики, но и постепенный отход от подчеркнуто не догматичного отношения фашизма к вопросам идеологии. Режим постепенно окостеневал, становясь все менее гибким – в том числе и на международной арене. Франция из союзника превратилась в почти что врага, англичане, как и всегда, не демонстрировали особого желания сближаться с Италией «на равных» (в переводе с языка дуче это означало потакание его амбициям) – и Муссолини начал посматривать в сторону Германии, единственной великой державы, чье национал-социалистическое руководство неизменно и демонстративно поддерживало Италию.
Между тем, в 1936 году Гитлер ощущал себя намного увереннее, чем двумя годами ранее. Германская экономика была на подъеме, речь фактически шла о настоящем «экономическом чуде» – тем более поразительном, что в 1933–1934 гг. никто, в том числе и сами нацисты, не ожидал столь быстрых результатов. Вооруженные силы рейха, сбросившие с себя ограничения Версаля, выглядели уже достаточно грозно для того, чтобы англо-французы считали для себя опасным вступать с ними в противоборство без поддержки других стран.
Теперь о Гитлере уже нельзя было говорить как о «младшем партнере» Муссолини. В то же время фюрер продолжал надеяться заключить с Италией настоящий союз, смутно рассчитывая привлечь затем к нему и Британскую империю. Но в отличие от своего отношения к последней (смеси восхищения ее историей и потенциальной мощью) к Италии немецкий канцлер испытывал еще и личные чувства: ему нравилась эта страна и ее диктатор, «настоящий римлянин» Бенито Муссолини. Гитлер признавался своему окружению в том, что не верит итальянцам (слишком часто они предавали немцев в прошлом), но при этом безусловно доверяет дуче как человеку слова.
Колебания Муссолини, уже успевшего разругаться со старыми союзниками, но еще не обретшего новых, не остались для Берлина незамеченными. Гитлер верил в то, что гражданская война в Испании нанесет итальянским отношениям с англо-французами еще больший удар, нежели завоевание Эфиопии, – и оказался прав. Антагонизм с французами и скептицизм англичан, не желавших принимать во внимание возросшее могущество Италии, – поведение, которого Муссолини терпеть не желал.
Поэтому к немецкой инициативе относительно признания «мирового статуса» итальянской империи в Риме отнеслись очень серьезно. Осенью 1936 года, после того как в Испании «естественным образом» установилась локтевая связь между немецкими и итальянскими солдатами, в Рим отправился представитель фюрера Ганс Франк, министр юстиции и типичный деятель новой Германии. Хотя будущий генерал-губернатор Польши был фигурой не столь уж значительной, среди не слишком рафинированных нацистов он выделялся благодаря высшему юридическому образованию и знанию итальянского языка. В свое время Франк укрывался в Италии после провала «пивного путча», поэтому и считался знатоком Апеннин.
Юрист из среднего класса легко сошелся с аристократом Чиано. Их сближали не только характерные для обоих министров истеричность, слабоволие и довольно скептическое отношение к товарищам по партии, но и «живость натур». Нацистский министр из Баварии больше отвечал итальянским представлениям о «народной дипломатии», нежели немецкий посол в Италии Ульрих фон Хассель, одинаково отрицательно относившийся к фашистам и национал-социалистам.
