Муссолини принял немца и был польщен переданными ему уверениями фюрера – неизменно теплые слова со стороны «болтливого монаха» постепенно начинали оказывать на диктатора свое воздействие. В личном письме к дуче Гитлер был весьма прямолинеен – это тоже импонировало Муссолини, уставшему от «дипломатических уверток» англо-французских политиков. Фюрер не стал ходить вокруг да около, но ясно указал на то, что Италию и Германию связывают и историческое прошлое, и идеологическая близость режимов, и проистекавшее из этой близости намерение бороться с «азиатским большевизмом». В Испании итальянские и немецкие солдаты уже плечом к плечу сражаются с «красными», причем им приходится противостоять не только коммунистам, но и вырождающимся капиталистическим демократиям, опустившимся морально и готовым уже капитулировать перед Коминтерном. Именно поэтому Италия и Германия, продолжал фюрер, могут полагаться только друг на друга – если падет один режим, следом рухнет и другой.
Все это, написанное присущим Гитлеру пафосным слогом, не могло не понравиться Муссолини, который, в общем-то, придерживался аналогичных взглядов, одинаково презирая и «буржуазные демократии», и капиталистов, и марксистов. Оценил итальянский диктатор и то, что национал-социалистическая Германия с готовностью признавала не только «особые интересы» и главенствующую роль Италии в Средиземном море и на Балканах, но и справедливость итальянских притязаний последних лет. Льстя тщеславию дуче, Гитлер в своем послании задавался риторическим вопросом: чем же покорение Эфиопии отличается от завоевания в свое время англичанами Индии?
Муссолини был тронут и тепло поблагодарил представителя фюрера, сказав, что никогда не забудет слов поддержки, сказанных в такое непростое для Италии время. Наконец Франк озвучил главную цель своего визита: ничто не доставило бы фюреру такую радость, как принять дуче на земле Германии. Его встретят в рейхе с распростертыми объятиями в любое удобное для Муссолини время. Итальянский вождь дал принципиальное согласие, но о конкретных сроках говорить не спешил: ему хотелось дождаться более определенных известий из Испании. Если уж ехать – так триумфатором. А пока – что ж, пусть Чиано слетает к немцам, прощупает почву, проследит за англо-германским флиртом.
Зять послушно отправился в Германию, где был встречен со вниманием, значительно превышающим его, и без того немалый, статус итальянского министра. И хотя Гитлер вскоре начал испытывать к напыщенному графу глубокую антипатию, в те октябрьские дни 1936 года немцы сделали все, чтобы Чиано прочувствовал дружественность рейха в отношении новой империи. Им это удалось благодаря хорошему вину, красивым девушкам и личному обаянию фюрера, ставшему на время внимательным слушателем англофобских тирад Чиано.
Польщенный таким обращением граф был настроен благодушно – скептиком в отношении союза с Германией он станет значительно позже, и в основном на страницах своего дневника, написанного задним числом в период, предшествовавший падению фашистского режима. А осенью 1936 года Чиано был очень рад вписать свое имя в историю, и, пожалуй, впервые за всю историю своих взаимоотношений с тестем, выступил с собственной инициативой, активно убеждая дуче пойти навстречу немцам. В конце концов, Гитлер прав как минимум в том, что в Испании итальянцы и немцы уже сражаются бок о бок – так почему бы не оформить действительное положение договором? К этому времени обе державы окончательно определились в своем отношении к испанскому вопросу: они признали правительство Франко и достигли взаимопонимания относительно будущего Испании. Разумеется, немцы ничуть не мешали дуче выставлять себя испанским союзником (покровителем) номер один. И заручившись согласием Муссолини, Чиано подписал в Берлине соглашение о сотрудничестве с рейхом. Официально речь шла об испанских делах, но на деле, как и в случае с печально знаменитым «пактом Молотова-Риббентропа», рамки договора значительно выходили за пределы Иберийского полуострова. С той же легкостью, что и в личном послании Муссолини, Гитлер признавал Средиземноморье зоной интересов Италии, императорский статус Виктора-Эммануила и прочие абсолютно ничего не значащие для него вещи. Фюрер, удивительным образом сочетавший в себе идеалистический фанатизм и практицизм, действовал наверняка: Германия, не имевшая не единого опорного пункта на Средиземном море или в Африке, отдавала дуче то, чего сама не имела и не надеялась приобрести – получая взамен почти гарантированный итало-французский антагонизм и союзника с мощным флотом, что, по мнению фюрера, увеличивало шансы Берлина на заключение джентльменского соглашения с Англией. Стоило ли в этом случае торговаться из-за императорского титула итальянского короля?
