Этого не произошло отчасти и потому, что Италия все еще продолжала оставаться относительно бедной страной и не имела возможности позволить себе присущую той эпохе (и не только среди тоталитарных держав) мегаломанию. Но только ли в этом было дело? Даже Муссолини, с его презрением к прошлому, не мог отрицать, что итальянцы столетиями играли ключевую роль в европейской культуре. Фашисты могли растоптать политическое наследие либерального XIX века, но им было сложно предложить что-то принципиально новое на таком уровне, который впечатлил бы искушенных в музыке, изобразительном искусстве или литературе соотечественников.
Долгое время отсутствие «фашистского стиля» маскировалось борьбой с «иностранным влиянием», но и эта кампания в итоге свелась к поискам «национального приоритета». «Настоящее фашистское искусство» продолжало оставаться чем-то неопределенным, из области далекого будущего. Разумеется, дуче такое положение не устраивало – он и сам не очень отчетливо понимал, чего именно хотел от итальянской культуры, но зато хорошо знал, что ему не нравится.
В первую очередь, Муссолини «не устраивала» живопись – слишком много в ней было роскошных женщин, пейзажей и прочих «мирных тем» – всего того, что, по его мнению, превратило итальянцев в «нацию трусов». Посмотрите на французские музеи, горько восклицал он, – они-де говорят о военной славе, которой Италии так не хватает, а не о любви: в итальянских музеях «должно быть поменьше картин и статуй, зато побольше флагов, захваченных у врага».
Впрочем, французы тоже не устраивали его своим излишним индивидуализмом – фашистская этика требовала «товарищества», а потому партийные идеологи на все лады повторяли, что «фашизм призван к созданию больших монументальных памятников и великих художественных творений… творчество должно быть реалистическим, коллективным и принадлежать коллективу… выделять следует только тех художественных индивидуумов, которые нужны коллективу». Но как это осуществить на практике, никто не знал. В Третьем рейхе такие вопросы разрешались мнением фюрера, считавшего себя большим специалистом в архитектуре, музыке и, конечно же, живописи, и отрицанием «дегенеративного искусства», имевшего известные всем достаточно четкие границы. В Италии с этим было значительно сложнее.
Разумеется, деятели культуры обязаны были откликаться на важные общественные события – государство предлагало отображать их в музыке, камне, на холсте и бумаге и было готово щедро за это платить. Но лучшие мастера слова или кисти крайне редко обращались к темам вроде «битвы за урожай» или «прослушивание выступления дуче по радио». Все это мало помогало «творческим поискам» фашизма – даже на службе у режима итальянские художники продолжали придерживаться собственных предпочтений в методиках рисования, не обращая внимания на призывы пропагандистов.
Официальным «фашистским стилем» вполне мог бы стать футуризм – в конце концов, это движение появилось на итальянской почве, и значительная часть первых фашистов принадлежала к его поклонникам. Футуристом был и Д’Аннунцио, «первый поэт» режима. Почему бы и нет? Но, к сожалению для европейского авангардизма, футуризм не нравился дуче – во-первых, как стиль, во-вторых, несмотря на то что это направление возникло сравнительно недавно, все же футуристы появились до фашистов, а потому не могли считаться детищем режима, подлинным искусством «новой Италии».
Не все гладко обстояло и в архитектуре. Как уже говорилось, долгое время Муссолини считал, что города – это настоящее бедствие, причина пауперизации и вырождения населения, и только поездка в Германию изменила его позицию. Теперь дуче желал воздвигнуть в Италии огромные мегаполисы в некоем «неоримском» духе (огромные площади, стадионы и дворцы) – все это должно было сменить «эпоху упадка» XVI–XIX веков. Увы, поиски «фашистского стиля» в архитектуре удались диктатору не лучше, чем в живописи или музыке: представления Муссолини не шли дальше примитивной гигантомании. Профессиональные архитекторы, перед которыми дуче поставил задачу преобразования Рима в столицу мира (в самые, конечно же, кратчайшие сроки), так и не сумели договориться о том, как именно должен выглядеть город «эпохи Муссолини». Теоретические споры еще продолжались, когда начавшаяся Вторая мировая война и вступление в нее Италии сняли этот вопрос с повестки дня.
