Однако, в распоряжении партии имелся не только кнут, но и пряник. С середины 30-х годов рядовые члены партии ощутили преимущество перед своими аполитичными (оппортунистическими, как сказали бы тогда) согражданами, получив приоритет при приеме на работу: из нескольких кандидатур, при прочих равных условиях, работодатели обязаны были выбрать фашиста. Численность «Национального фашистского союза» неуклонно росла – в 1930 году в партии состояло два миллиона итальянцев, накануне вступления страны во Вторую мировую войну их было уже более шести миллионов. Элитой движения, как и прежде, считались вступившие в него еще до победы «фашистской революции» – сан-сеполькристы, члены первых сквадр и «участники марша на Рим». Благодаря положенным «авангарду нации» преференциям безостановочно росла численность тех, кто якобы в марте 1919 года аплодировал Муссолини-в Милане, а в сентябре захватывал Фиуме, тех, кто сражался с социалистами и анархистами на улицах городов и деревень в 1920–21 гг. И маршировал на Рим в октябре 1922 года. Вплоть до 1943 года находились итальянцы, вступившие, по их словам, в фашистское движение в 1917–1918 годах, то есть раньше, чем Муссолини.
Чиновники быстро поняли, что теперь без членства в партии карьерных высот не достичь – об этом позаботились на законодательном уровне, сделав принадлежность к «Национальному фашистскому союзу» обязательным условием работы в государственных структурах. Бюрократы с радостью обрядились в полувоенную форму, а партийным руководителям нижнего и среднего звена приходилось сдавать спортивные нормы – слабаки фашизму были не нужны. Доставалось и высшему руководству – покуда сам Муссолини был в хорошей форме, он любил устраивать внезапные проверки физическому состоянию своих ближайших подчиненных. Ничего не могло больше польстить его самолюбию, нежели возможность взбежать по лестнице, легко оставляя позади толстых партийных секретарей и ревматических генералов.
Расцвела парадомания. По малейшему поводу, а частенько и без него, режим устраивал смотры военной и общественной подготовки: при этом маршировать должны были все. Обливаясь потом, неловко тянули ноги в «римском шаге» солдаты и офицеры, не слишком отличались от них отряды фашистской милиции, и совсем уже нестройной толпой шли маленькие балиллы и «волчицы» вместе со своими родителями. Муссолини, способный долгими часами наблюдать за своей армией, просто обожал военную показуху – постепенно итальянская армия и флот совсем разучились проводить настоящие военные маневры, превратившиеся теперь в часть общенационального милитаристского шоу. Генералы и адмиралы охотно пошли навстречу диктатору, организовывая всевозможные учения, на которых неизменно присутствовал Муссолини. Кинохроника запечатлела, с каким самодовольным видом дуче окидывает взором собранные по такому случаю десятки тысяч солдат и сотни танкеток – в такие моменты он, по всей видимости, воображал себя могущественным правителем, настоящей грозой «европейских плутократий». Увы! Годы, проведенные им во главе военного министерства, так и не научили дуче отличать действительность от парада. Найдя в Стараче и подобных ему послушных исполнителей своей воли, диктатор все больше отдалялся от реальности, предпочитая оперировать не фактами, но фашистскими мифами.
Для него все было предельно ясно – итальянцам нужно готовиться к войне, в то время как «римский шаг» пугает растолстевших геморроидальных стариков, средний класс мечтает жить как французские рантье, а аристократия привычно пресмыкается перед англичанами – так отвечал он на осторожную критику своих нововведений второй половины 30-х годов. Конечно, дело было вовсе не в новых правилах шагистики, но ни диктатор, ни его неизвестные широкой общественности оппоненты давно уже отвыкли обсуждать ситуацию в стране открыто и по существу. Муссолини не мог и не желал признавать, что фашистский режим в определенном смысле зашел в тупик, растеряв за прошедшее десятилетие скорость и динамизм, присущие любой удачливой автократии. Однако оппонировать дуче было некому. Противники нового курса, с его нарочитой милитаризацией общественной жизни, были бессильны и лишены голоса, их скептицизм не завоевывал сторонников ни среди широких масс, ни среди «сильных личностей». Недовольные в фашистской среде тоже не могли представлять собой принципиальной оппозиции – это противоречило бы всем принципам фашистской идеологии с ее упором на иерархичность и полувоенный дух. С другой стороны, начавшееся в 1937 году наступление партии на бюрократию давало выход энергии партийцев, криика которых в основном сводилась не к внешней, а к внутренней политике дуче. Как известно, покуда на головы граждан не начинают сыпаться бомбы, они мало интересуется внешней политикой своей страны – и это утверждение справедливо не только в отношении итальянцев «фашистской эры».
