Встревоженный полученной информацией, фюрер надеялся во время личной встречи во Флоренции, назначенной на 28 октября, уговорить итальянского диктатора отложить эти планы. Но его иллюзии исчезли в тот момент, когда Муссолини, приветствовавший своего союзника на железнодорожном вокзале, гордо закричал: «Фюрер, мы – на марше! Победоносные итальянские войска пересекли сегодня на рассвете греко-албанскую границу!» В тот момент дуче был абсолютно уверен, что уже через несколько недель итальянские знамена будут развеваться в Афинах – в преддверии предстоящей победы он даже перенес свою ставку на юг Италии, собираясь принять командование на завершающем этапе наступления. Гитлеру оставалось лишь поддержать инициативу Муссолини – кривя душой, фюрер одобрил смелые действия итальянцев, выразив уверенность, что кампания не продлится слишком долго. Он вовсе не был в этом убежден, но действительность вскоре опровергла самые мрачные прогнозы.
Еще за два дня до этого итальянский посол в Греции Эмануэлле Грацци получил подготовленный Чиано ультиматум. По иронии судьбы, телеграммы стали поступать во время торжественного приема, организованного посольством для афинского общества. К этому времени в Греции уже знали, что итальянская пресса опубликовала сообщение о нескольких перестрелках на албанской границе и нападении на начальника порта в Порто Эдде, причем в качестве подозреваемых указывались британские и греческие диверсанты.
Тем не менее в Афинах полагали, что все это не более чем часть привычной для Муссолини тактики запугивания: не станет же Италия нападать на Грецию именно сейчас, после того как решимость Англии продолжать войну стала очевидной для всех.
Все эти надежды были разбиты в три часа пополуночи 28 октября 1940 года, когда Грацци вручил греческому премьер-министру Иоаннису Метаксасу ультиматум. Упрекая Афины в многочисленных нарушениях нейтралитета и провокациях, итальянцы потребовали «права занять своими вооруженными силами на период данного конфликта с Великобританией ряд стратегических пунктов на территории Греции», предоставив грекам всего два часа для принятия решения. Но Метаксасу, фактически бывшему диктатором Греции, и не требовалось много времени. Итальянский посол так впоследствии вспоминал свою короткую встречу с греческим премьер-министром:
«Я наблюдал за волнением по его глазам и рукам. Твердым голосом, глядя мне в глаза, Метаксас сказал мне: «Это война». Я ответил, что этого можно было бы избежать. Он ответил: «Да». Я добавил: «если генерал Папагос…», но Метаксас прервал меня и сказал: «Нет». Я ушел, преисполненный глубочайшего восхищения перед этим старцем, который предпочел жертвы подчинению».
Но Муссолини и не рассчитывал на согласие Афин. Требования итальянского ультиматума означали фактическую оккупацию, и дуче сознательно вел дело к войне, однако для греков короткое «нет» Метаксаса стало частью национального мифа: толпы людей заполнили улицы городов, скандируя «нет!». Страну охватил взрыв патриотических чувств – явление, совершенно не предусмотренное итальянскими стратегами.
Если в прошлом правительство Метаксаса действительно вело себя не вполне безупречно с точки зрения соблюдения нейтралитета, и британские корабли чувствовали себя в греческих территориальных водах, как дома, а итальянцы обоснованно утверждали, что недовольные правлением Рима албанцы находят укрытие в Греции, то теперь все это не имело никакого значения. Фашистская агрессия стала свершившимся фактом – спустя несколько часов после истечения срока, предоставленного Муссолини, итальянская авиация нанесла удар по Афинам и другим греческим городам, а из Албании начали свое наступление дивизии генерала Праска.
Убежденность Муссолини и его генералов в том, что греки станут легким противником для итальянских вооруженных сил, самым плачевным образом сказалась на подготовке вторжения. Хотя войскам предстояло воевать в гористой местности, в Албании находилась всего одна горнострелковая дивизия, а остальным пехотным соединениям не хватало транспортных средств и артиллерии. Имевшаяся у Праска танковая дивизия была ограничена в своих действиях условиями местности и слабыми тактико-техническими данными боевых машин, а испортившаяся вскоре погода сделала поддержку авиации практически невозможной, что в значительной степени обесценивало итальянское превосходство в воздухе. Однако Муссолини, уверенный, что после первых же выстрелов вражеская армия обратится в бегство, не сомневался, что девять итальянских дивизий справятся с поставленной перед ними задачей. Дуче не предусмотрел, что плохо вооруженные, но готовые сражаться греки встретят фашистскую агрессию с патриотическим воодушевлением, совершенно отсутствующим в итальянских войсках.
И все же в самые первые дни после начала операции казалось, что оптимизм Муссолини вполне подтверждается событиями на фронте – итальянцы продвигались вперед, сумев потеснить передовые части греческой армии и войти в Эпир. Но к началу ноября наступление явно забуксовало, а затем и вовсе остановилось.
