Эта разительная перемена от войны к миру стала следствием очередного «озарения» Муссолини, пообещавшего немцам сосредоточить все усилия на войне с Британской империей и отложить захват Афин и Белграда. Более того, полагая, что Грациани будет достаточно имевшихся у него сил, и стремясь облегчить итальянцам тяготы военного времени, дуче решил провести частичную демобилизацию, разом лишившую армию полумиллиона солдат, а также многих автомобилей и повозок, которые возвратили их владельцам. Созданную для разгрома греков и югославов группировку распустили, а планы наступательных операций спрятали в сейф.
В августе Муссолини отказался от своего намерения развязать войну на Балканах, а в октябре вновь вернулся к этой идее, однако в более скромном виде: вместо операции, предусматривавшей оккупацию не только Греции, но и Югославии, в Риме решили организовать нечто вроде колониального похода. Предполагалось, что греческое правительство падет еще до вступления итальянских войск в Афины. Вся кампания закончится не более чем за две недели, убежденно повторял дуче.
Не сомневался в быстрой победе и Чиано. 15 октября на совещании во дворце «Венеция» министр иностранных дел заверил собравшихся в том, что «существует явное расхождение в настроениях народа и плутократического правящего класса… который как раз и поддерживает проанглийскую направленность, в то время как основные массы настроены безразлично по отношению к происходящему, в том числе и нашему вторжению». Не менее оптимистично был настроен и генерал Висконти Праска, командовавший итальянскими войсками в Албании: «Дух войск превосходен, энтузиазм – на пике… единственный пример недисциплинированности, с которым я сталкивался, – это чрезмерное желание офицеров и солдат наступать и сражаться». Вражеские военно-воздушные силы были оценены как «несуществующие», а потому эффект от авиаударов по греческим городам обещал быть еще более сокрушительным.
Осторожные возражения Бадольо, опасавшегося, что имевшихся в Албании сил не хватит для разгрома греческой армии, были с негодованием отвергнуты дуче. Муссолини отмахнулся и от предупреждений собственной разведки, и от того факта, что осенняя распутица затруднит итальянские операции, если не остановит их вовсе. Презиравший «левантийцев» дуче заявил, что «если хоть кто-нибудь вздумает жаловаться на трудности, связанные с разгромом греков, я отказываюсь называться итальянцем». Завершая совещание, он утвердил план вторжения и приказал организовать провокации, которые дали бы основания предъявить грекам невыполнимый ультиматум. До начала войны оставалось меньше двух недель – поход на Афины планировали начать в годовщину «марша на Рим».
В эти дни Муссолини куда больше волновала не предстоящая военная кампания, а возможная реакция Гитлера. Сначала дуче вообще не собирался предупреждать немцев о грядущих событиях: «А нас проинформировали об операции в Норвегии? Нас спросили перед тем, как начали наступление на Западе? Действовали так, как будто мы и не существуем. Теперь я плачу той же монетой», – раздраженно говорил Муссолини своему начальнику Генерального штаба. Он опасался, что вмешательство Гитлера вновь заставит итальянцев ограничиться войной в Северной Африке, а это его теперь никак не устраивало. Войска Грациани завязли на полпути к египетским пирамидам, и дуче жаждал военного успеха, сделавшего бы итальянское господство на Балканах очевидным для всех.
И все же, поразмыслив, спустя неделю после принятых во дворце «Венеция» решений Муссолини отправил Гитлеру личное послание, в котором он изложил мотивы, вынудившие его объявить грекам войну: Италия, писал дуче, предпринимает операцию, аналогичную германскому вторжению в Норвегию. Муссолини утверждал, что британские вооруженные силы собираются использовать Грецию в качестве плацдарма для своих операций, и намекал на то, что в свое время немцы не сообщили итальянцам о своих планах в Скандинавии. Впрочем, дуче был не слишком искренен: сообщая в своем письме о подготовке к оккупации Греции, он не назвал конкретную дату начала операции, нарочито туманно формулируя свои соображения. У Гитлера, получившего послание Муссолини сразу после не слишком удачных для Германии переговоров с Петеном и Франко, сложилось впечатление, что итальянское вторжение еще можно предотвратить.
