— Нет! Один, только один!.. Никого… никого больше… Вере пока ни слова… — с трудом выдавливал я из себя каждое слово.
Вышел с бьющимся сердцем из подъезда. Куда идти?.. Был словно в бреду.
Спросил у прохожей женщины. Она объяснила.
Вскочил в автобус.
Морг…
Трупы укрыты простынями.
Откинул одну, другую, третью, четвертую…
— Зоя?! — вскричал я. — Зоя!.. Да как же так?!
Упал на колени.
— Что же ты наделала, Зоя, Зоенька?!
Рыдая, стал целовать мертвое лицо.
— Милая моя… Неправда!.. Это все неправда!.. Это не ты, не ты… Она живая, живая! — выкрикнул я. — Теплая…
Смотритель мрачно сказал:
— Холодная она… Ваши губы теплые…
В милиции узнал: Зоя шла по тротуару улицы Жуковского, по мостовой несся тяжелый грузовик, вдруг отказало рулевое управление, машина на полном ходу влетела на тротуар, ударила в спины идущим трем женщинам (в том числе Зое) и врезалась в витрину магазина.
— Смерть мгновенная, — пояснил старший лейтенант.
Были похороны. Было кладбище. Были взволнованные речи у открытой могилы. Были рыдания… Что-то говорил и я, говорил сквозь слезы, несвязно…
«К чему эти воспевания? — думалось мне, когда после кладбища мы поехали на поминки. — Зоя их не слышала. Добрые слова надо высказывать людям при их жизни, а не после их смерти».
Вот и квартира… Вот комната, та самая, где Зоя кормила «Бориса-Барбариса» в первый день моего приезда из Москвы в Ленинград… Комната, притихшая в скорби… В полуобморочном состоянии Зайка…
В коридоре на веревке сушилось выстиранное Зоей белье…
В издательство пришел Виссарион Саянов.
С первых дней редактирования полностью законченного им романа «Небо и земля» (первая часть вышла в 1935 году) мы подружились. Душевное богатство Виссариона Михайловича пленило меня. Человек больших знаний, неподдельно искренний, склонный к шутке (как он заразительно смеется!), поэт, прозаик и критик. Таланта не занимать! А критик Саянов — как бы это сказать? — со своей «стрункой», что ли. Он берет под микроскоп язык литературы, художественную деталь, не перестает подчеркивать в своих статьях и выступлениях высказывание Горького: «Слово — одежда всех фактов, всех мыслей». Он резко осуждает тех «знатоков» стилистики, которые вырывают из текста отдельные слова, выражения, фразы, не считаясь с тем, что произведение имеет свое стилистическое единство… Хочется слушать и слушать Саянова, когда он рассказывает о своих встречах с Горьким, о письмах Алексея Максимовича к нему в 1930 году, когда Виссарион работал в журнале «Звезда».
Передавая мне роман «Небо и земля», Саянов как бы раскрыл двери в свою творческую лабораторию. Оказывается, этот роман он задумал в конце двадцатых годов, скрупулезно изучал материалы о первых русских летчиках, не раз летал с авиаторами над просторами России, встречался с ветеранами авиации двадцатых годов, жившими в Ленинграде, — Яковом Седовым, Иваном Тироном, с них написал образы своих героев Быкова, Тентенникова, Победоносцева… «У меня они обычные работяги воздушного океана, — пояснял Саянов, — никаких особых подвигов не совершают, но каждый обладает, мне представляется, огромным резервуаром духовной и физической силы, в нужную минуту становится подлинным героем. А второстепенные фигуры — в глубине романа. Соблюдаю «Закон симметрии и равновесия». Если ты оное тоже усмотришь, значит — удалось!»
Переступив порог кабинета, Саянов швырнул полевую сумку на ближайший стул, по обыкновению распахнул объятия. Все еще в военной форме, мешковато сидящей на его слегка неуклюжей фигуре, он чуть осевшим голосом приветствовал:
— Здравствуй, дорогой мой!
— Добрый день, Виссарион!
Сели на диван.
— Все путешествуешь?
— Не говори!.. Ну что с моим романом?.. Курить можно?
— Сделай одолжение. «Небо и земля» отредактированы и ждут автора.
— Тут как тут! Вчера опустился с неба на землю: прилетел из Берлина. — Он затянулся папиросным дымом. — Надеюсь, все в порядке? Или что-то надо подправить?
— Одно замечание.
— Именно? — насторожился Саянов.
— У тебя в романе, мне сдается, много… коньяка! — на полном серьезе заметил я.
— Что, что-о?
— Коньяка, говорю, много!
— Вот те на!
— Твои летчики на протяжении пятисот страниц выпивают по меньшей мере бутылок двадцать коньяка!
— Ха-ха-ха-ха-ха!.. Ну и уморил ты меня, Борис. «Много коньяка»!.. Не унюхал, а? Честное слово, не унюхал!. Виноват! Ха-ха-ха-ха!.. — Смех его унесся за стены кабинета. — Дай-ка, дай-ка сюда рукопись! Где ты откопал у меня «винный склад»?
Саянов, подняв очки на лоб, просматривал страницы романа с моими «птичками», крутил головой, похихикивал.
— Н-да-а-а… Что же, вычеркну бутылочек пятнадцать, устраивает? Ха-ха-ха-ха!
— Никакого ущерба произведению не причинишь, а наоборот!
— Завтра верну рукопись, «отрезвлю» ее!.. Но у меня к тебе еще важный разговор, оч-чень важный!
— Слушаю?
— В Ленинграде живет замечательная женщина. Зовут ее Ольга Константиновна Матюшина.
— Матюшина?.. Что-то знакомая фамилия… А, это я видел акварели художника Матюшина, вспомнил! Они произвели на меня неизгладимое впечатление.
— Михаил Васильевич Матюшин — ее покойный муж, был профессором Академии художеств.
