— Вот оно что!
— Сама же Ольга Константиновна в молодости работала в марксистском кружке, в издательствах «Вперед», «Жизнь и знание»… Ей сейчас уже шестьдесят. Матюшину знали Крупская, Горький. Дружила она с Маяковским. Но не в том суть! В блокаду она потеряла зрение. Произошло это от близкого разрыва бомбы. Старая женщина как бы замкнулась в своей раковине и — подумай! — слепая пишет картину!
— Что ты говоришь?!
— Как ухитряется — ума не приложишь! Но пишет, пишет!.. До меня дошли слухи, что даже заканчивает какую-то повесть!
— Невероятно!
— Прояви усердие, разыщи ее. Ежели все это так, а меня заверили, что именно так, узнай про оное произведение, коль подойдет к профилю издательства — выпусти! Сделаешь доброе дело. Книга же слепого автора станет несомненной заслугой «Молодой гвардии»!
— Спасибо за информацию.
— Ну, двинулся!
Он впихнул рукопись в сумку, буркнул себе под нос: «Хм! Не унюхал!», пожал мне руку, ушел.
Вслед за Саяновым в кабинет вошла Александра Ивановна.
— Борис Александрович! Хочу вам сообщить потрясающую версию!
— Весь внимание!
— Речь идет о некой Ольге Константиновне Матюшиной.
— Вы что, сговорились с Виссарионом Михайловичем?
— Не понимаю.
— Он только что говорил мне о ней.
— Правда?! Вы все знаете?
— Не все, разумеется. Но то, что она пишет картины и даже какую-то книгу — знаю.
— Да! Автобиографическую повесть! Названия еще не нашла, но больше половины уже написала. Я прочла. Матюшина изображает повседневный быт блокированного Ленинграда с трагической силой, безыскусственностью, простотой, показывает величие, красоту людей. В повести торжествует мысль: советский человек не может умереть побежденным!.. Скажу вам по правде: будет светлая, жизнеутверждающая повесть! Ее надо издать, непременно издать!.. Ольга Константиновна спрашивает, когда вы сможете ее принять.
— Никогда и ни за что…
— Борис Александрович?! Разве можно так?!
— Повторяю: никогда и ни за что не позволю пожилому незрячему автору, даже с двумя поводырями, приезжать в издательство. Мы к ней должны ехать, а не она к нам!.. Сейчас же едемте! Откладывать не надо… Где она живет?
— На Петроградской стороне, Песочная улица!
— Скажите Эмилии — пусть купит цветы, какие получше.
— Зачем? У Матюшиной не дом, а дача, вот увидите! Много зелени, цветов!
— Так это ее цветы, а мы привезем свои, как знак нашего уважения. Ей будет приятно. Сразу же захватим авторскую карточку, бланк договора. Раз вы читали, одобряете, верю вам. Да и Саянов заинтересованно говорил о Матюшиной… Аннушка тоже поедет с нами!
…Деревянный двухэтажный дом с решетчатым забором, старыми почерневшими воротами, весь погруженный в разросшийся сад, походил на старинную небольшую усадьбу. Воздух был напоен запахами цветов… Во дворе нас встретила тишина. Ее пронизывало лишь щебетанье птиц. У крыльца, под дубом, сидела на стуле Матюшина — низенькая, седая.
— Ольга Константиновна, к вам из «Молодой гвардии»! — громко объявила Александра Ивановна, подошла к ней, обняла, сунула в руки букет.
— Большое спасибо, голубушка!.. Никак, сирень?
— Персидская. Знакомьтесь с товарищами!
Матюшина поднялась. Луч солнца скользнул по ней. С нескрываемым любопытством я смотрел на эту женщину с сухими морщинами на щеках.
Александра Ивановна представила меня и Аннушку.
— Неожиданно как!.. Очень признательна вам, товарищи!.. Прошу в мои палаты… Нет, сначала осмотрите мой земной рай.
От ворот, далеко вдоль дорожки, тянулись цветочные клумбы. Вблизи дома — грядки с зеленым луком, укропом, редиской. Под окном рос высокий серебристый тополь.
— У тополя мы срубили боковые ветки, — пояснила Ольга Константиновна. — Много тени падало на цветы. Зато видите?.. его кудрявая головушка — над самой крышей. «Концертный зал»!.. Птицы в нем с самого раннего утра без устали заливаются… А здесь вот… отойдемте к дорожке!.. здесь росла рябина. Осенью на ней горели огоньками чудесные рубиновые гроздья. Однажды, когда выпал обильный снег, ко мне пришел Маяковский, залюбовался рябиной. По-мальчишески разбежался, подпрыгнул раз, другой — не достал. Я смеялась: «Не вырос, Владимир Владимирович! Плохо натренирован!» Он улыбнулся, отошел в сторону, вернулся с палкой, нацелился и сбил две кисти. Засунул в рот горсть мерзлых ягод. Лицо озорное, довольное… Пришлось в блокаду рябину — под топор. Не на чем было вскипятить воду умирающему соседу. Вспомню, и думается, что убили мы не дерево, а живое существо. Не говорю уже о том, что рябина была связана с памятью о Владимире Владимировиче…
По круглой шаткой лестнице мы поднялись на второй этаж. Матюшина переступала по ступенькам, держась за перила. Аннушка взяла ее под руку.
— Слыхал, Ольга Константиновна, что вы, несмотря на потерю зрения, занимаетесь живописью?
