— Видите ли, Борис Александрович… У меня поражена центральная часть сетчатки. Периферией научилась на мгновение видеть. Меня, признаюсь, охватило мучительное чувство одиночества. Но вдруг с непостижимой, с какой-то фатальной силой потянуло к живописи. Поняла: она — в моем сердце… Разложила краски, наколола бумагу. Вода, кисти — под рукой. Память хранила как бы ненаписанный этюд. Начала работать. Чувствовала: хорошо блестят на солнце желтеющие листья, розовеет ствол березы… Приметы осени… Пройдемте, пожалуйста, сюда.
Мы вошли в бывшую мастерскую Михаила Васильевича. В ней неизменно витал дух творчества: черный резной мольберт, на нем — матюшинская «Осень», около — палитра, кисти, пиала с водой.
— Взгляните на полотно! — Ольга Константиновна протянула руку в сторону мольберта. — Скажите… только откровенно, без всякой скидки: что-нибудь получилось? Не мазня, нет? — пытливо задала она вопрос.
И внезапно отшатнулась, выпрямилась. Быть может, в этот миг внутренней драмы ей зримо привиделся Михаил Васильевич — в широкой рабочей блузе стоящий у мольберта. Акварельные, словно светящиеся душевностью и поэзией краски рождали, скажем, сказку Летнего сада. Быть может…
— Прекрасная картина! Зеленая полоса на синем небе — чудесно! — восхищалась Анна Максимовна. — Солнце играет в траве…
— Все окрашено лирическим чувством, — добавила Александра Ивановна.
— Смотрите: очень явственно перебегают тени по листьям, — подчеркнула Анна Максимовна. — Золотисто-розовая гамма… Просто слов не нахожу, насколько чудесно!
— Спасибо… — едва слышно проговорила Матюшина.
— Вы играете? — спросил я, увидев в углу пианино.
— Нет. Это Михаил Васильевич… Он был художником и музыкантом. Обладал, скажу вам, замечательной техникой, непринужденностью игры. У него как бы сами звуки лились из-под пальцев!.. Он любил говорить, что музыка помогает лучше понимать живопись, а живопись — музыку… После его кончины клавиши замерли… Александра Ивановна! Знаю, вы играете. Сядьте, голубушка, за пианино!
— Да я давно не подходила к инструменту. Но отказать вам не могу… Попытаюсь из «Времен года» сыграть «Лето».
Пианино было ненастроенным. Все же развернувшийся мир созвучий покорял, музыка уносилась через открытое окно в сад, навстречу белой ночи. Матюшина слушала, закрыв ладонью глаза.
Умолк Чайковский… Ольга Константиновна сидела в плену мыслей. Нужно было разорвать тягость молчания.
— Вы пишете повесть? — спросил я.
Матюшина отняла руку от глаз.
— Пишу… Трудновато пишется… Отважилась сесть за книгу… Голова пухла от накопившихся фактов, мыслей. Возник процесс своеобразного самоотравления, честное слово! Надо было все пережитое, все, что было прочувствовано — немедленно на бумагу. Просить кого-нибудь записывать было стыдно. Дай, думаю, сама. Не выходило! Слова лезли одно на другое. Тогда я вырезала тонкую черную полоску, накладывала ее на бумагу, после написанной строчки. Чуть перо залезет высоко, оно натыкается на полоску, соскальзывает с нее, и строки таким образом выравниваются…
Александра Ивановна сказала, что мы намерены издать повесть, и предложила сейчас же подписать договор.
Матюшина радостно испугалась:
— Со мной? Договор?.. Да вы шутите, наверно…
— Вполне серьезно! — подтвердил я. — С этим приехали к вам. Александра Ивановна — ваш редактор… Ну, зачем слезы, Ольга Константиновна?.. Не надо, не надо. Все будет хорошо.
Аннушка и Александра Ивановна успокоили ее, дали подписать договор.
Мы собрались уходить. Матюшина не отпускала.
— Нет, нет, и слышать не хочу! Будем пить чай… знаете из чего?.. Из блокадного «голубчика»! (Так она называла медный бачок, долго хранящий горячую воду.) Прошу, прошу вас, голубчики, к моему «голубчику»! — У нее вырвался воркующий смешок.
Только в позднем часу мы ушли от Матюшиной, из ее безмолвного земного рая.
Поехали в центр Ленинграда, к Аничкову мосту. На нем должны были устанавливать на прежнее место коней Клодта.
— Она же мучается словно на каторге! — сказала Аннушка в автобусе. — Надо бы в помощь ей пригласить для записи литературного секретаря. Будет стоить нам недорого, зато рукопись получим в десять раз быстрее!
— Так и сделаем! — согласился я. — Если Москва не разрешит по соображениям финансовым, оплатим секретаря за счет моего оклада.
— Почему вашего? — возразила Александра Ивановна. — Все понемногу сложимся. Отредактирую я быстро.
У Аничкова моста, на пересечении Невского проспекта с рекой Фонтанкой, под белесым небом сгрудились сотни людей. В окнах всех окружающих домов — люди. Даже на крышах — люди. Ленинградцы встречали своих черных любимцев. Медленно вступала в свои права белая ночь с ее величавым спокойствием.
Мощный трактор тянул платформу с первой бронзовой группой: человек, припав к земле и намотав на руку веревку, пытается сдержать поднявшегося на дыбы ретивого коня. Воскресли кони! Вылезли из «могил», очистились от земли, технического вазелина и теперь торжественно, под крики «ура», аплодисменты, возвращались на круги своя. Первая группа вознеслась на пьедестал.
На углу Невского обрисовалась знакомая фигура. Вгляделся. Иванов!
