К двум часам ночи половину тиража отпечатали. Около колеса плоской машины, которое всем уже представлялось чертовым колесом, оставались два наборщика и Котов. В резерве — я и директор типографии. В это время к нам зашел секретарь райкома Смолин. Увидел, как Котов натужно вертит колесо. Сбросил треух, верблюжью куртку, пиджак, стянул джемпер.
— Пусти-ка, редактор!
И принялся молодцевато «колесить». Сначала улыбался. Потом улыбка пропала… Бросил ручку. Вытер ладонью вспотевший лоб.
— Фу-у!.. Тяжелая штука, надо сказать! Уходя, предупредил:
— Не забудьте: завтра в десять — митинг!
На улице, вперемешку с дождем, падали крупные хлопья снега. В густой темноте поблескивали сталью лужи. Мы пришли домой и, охая, улеглись.
А проснулись от несуразного вскрика и басистой ругани. На сундуке сидел в белье разъяренный Батраков. Рядом с ним лежало бездыханное тело петуха Митрофана.
— Задуши-ил!.. задуши-ил!.. — голосила в дверях хозяйка.
— В голову клю…нул!.. Я не-не могу, не могу больше в… в этой мер-ерзости жить! — заикался Батраков, свирепо поглядывая на Марию Сергеевну.
— Ишь какой немогутный!.. У шляпе ходит… брындик! И что из того, что клюнул? Подумаешь, не квочка, а мужик!.. Ох-х, овдовели мои курочки-и-и!! Убивец ты!.. Забирай свои монатки, пачпорт и съезжай с моей квартиры!
Мы давились от смеха. (Вот тебе «тихая», вот тебе и «монашенка»!) Батраков нервно подергивал бородку. В драматический конфликт вмешался Котов. Пообещал хозяйке достать в Арженском птицесовхозе нового кавалера для кур, но с обязательством, что Мария Сергеевна нынче же сварит «митрофаний» суп!
— Красавец ты мой… характерный! Не к каждой куре подойдет, выбирает! — причитала над петухом сразу обмякшая хозяйка и забрала Митрофана. — С потрохами варить? — спросила она, вытирая слезы.
— О-о-обязательно с… с… потрохами! — пробасил Батраков.
В сенцах загремела щеколда. Влетел Сысоев. Возбужденный, с пылающими щеками.
— Дрыхалы несчастные! — крикнул он. — Митинг! Забыли?
Через три минуты мы уже бежали на площадь. (Батраков задержался, завтракал.) Тихо сыпался снег. Митинг еще не начался. К зданию райкома съезжались десятки подвод, груженных мешками с зерном.
В разгар митинга к Котову подошел, переваливаясь с ноги на ногу, директор типографии и что-то сообщил. Котов засиял. И мне — на ухо:
— Нюся с детьми приехала!.. Идем!
Мы тихонечко выбрались из рядов митингующих и побежали в редакцию.
В кресле за редакторским столом сидела Нюся — в зимнем пальто, в изящной меховой шляпке. На руках держала закутанную в одеяло Галку. На чемодане примостилась пятилетняя Майя.
Котов чуть не прыгал от радости. Зацеловал детей, жену.
— А ты ведь хотела весной… вместе с Верой, — скучно сказал я.
— Не дождалась… изнервничалась! — виноватым голосом ответила она.
— Снимай скорей пальто! — суетился Котов. — Садись к печке!
— Постой, постой… — смутилась Нюся. — Мы, кажется, мокренькие… Шура, в чемодане простынка… Маечка, встань!
Котов начал рыться в вещах. Нюся положила Галку на стол, развернула одеяло.
— Ну, ну, не хнычь, доченька!.. Сейчас мы будем сухонькие… Шура, что ты там возишься, скорей!
Я смотрел на всю эту семейную суету с откровенной завистью. («Изнервничалась»!.. А как же там Вера?..») Я писал ей раз в неделю, от нее же получал аккуратно через день. В одном из них она признавалась: «Ужасно скучаю, не нахожу места. Так бы и улетела к тебе. Но работа, мама… У мамы частые сердечные приступы, спасает нитроглицерин. Как только ей станет лучше, примчусь в Рассказово…» Ах, эти письма!.. Их ждешь, как голодный хлеба, а они только разжигают боль разлуки!..
Котов скрыл от меня, что получил ордер на квартиру и ждал семью. Не хотел расстраивать соломенного вдовца… Приезд Нюси окончательно нагнал на меня зеленую тоску. Котов это заметил. Как-то среди рабочего дня спросил:
— Ты что кислый?
— Железо и то скисает.
— Езжай в Воронеж!
— Зачем?
— Надо в обкоме получить наряд на новые шрифты. Без наряда не возвращайся.
— Ой и хитрющий ты мужик, Котыч! — весело сказал я.
Не мешкал и часа. Портфель под мышку и — на поезд.
В Воронеж я приехал ранним утром. От вокзала до квартиры рукой подать. А я все же нырнул в трамвай! Одна остановка, но зато на три минуты скорей!
Метеором — по лестнице, на третий этаж. В кармане ключ от двери. Вошел тихо, крадучись. Вера стояла перед зеркалом, причесывалась.
— Можно? — спросил я.
— Борька?! Мама, Борька!.. Что случилось?
— В командировку приехал.
— Ох!.. — У нее хлынули слезы.
— Ты что плачешь?
— От радости.
Я крепко ее обнял.
— Ой, Борька… Что ты наделал? Смотри!.. Смял кофточку!
— Черт с ней, с кофточкой!.. Веруха, моя, моя, моя!..
Быстро позавтракав, мы сбежали по лестнице на улицу, взявшись за руки. И так зашагали по тротуару, с крепко сцепленными пальцами: Вера — на работу (она секретарствует в Палате мер и весов), а я — в обком. Дома было ощущение, будто я и не уезжал из Воронежа. А на проспекте Революции всматривался в каждое здание, словно встречал давних знакомых, здоровался с ними.
— Не опаздывай к обеду! — сказала Вера, сворачивая за угол.
