Я ушел от брата растерянным. Что-то мучительно-тревожное вдруг овладело мной. Над Москвой гудела метель. Вокруг уличных фонарей в блеклых пучках света метались снежинки, такие же колобродные, как и мои мысли. Около Камерного театра увидел, что иду не в ту сторону. Остановился. Полной грудью вдохнул морозный воздух. И повернул назад, на Тверскую…
Снова Рассказово.
Первые дни я ходил выбитым из колеи разговором с Василием. Навязчиво стучались в голову его слова: «У нас некоторые «рулевые» не знают мужика, не вникают глубоко в экономику деревни». Но тут же эту мысль я брал под сомнение. «Какие «рулевые»?.. Кого он имел в виду?.. Секретарей райкомов?.. Взять, к примеру, нашего Смолина. Он душу мужика знает, как свою собственную. И вообще, надо думать, секретарями райкомов избирают людей от земли, а не кабинетчиков… Варейкис?.. Едва ли… Нарком земледелия и его аппарат?.. Но ведь там люди преимущественно с высшим агрономическим образованием, с многолетней практикой… Или Василий имел в виду кого повыше?.. Тогда называй имена! Нельзя же так «безадресно» утверждать!»
Котов послал меня в Новгородовку. Смолин предложил вручить рогожное знамя газеты «Вперед» сельскому Совету за срыв финансового плана. Вручил на глазах у деревенского актива кривую палку с прибитым к ней куском плетенки. Сысоев нарисовал на ней черной тушью фигуру растяпы с открытым ртом. Люди пришли за «наградой» точно мертвые. И ушли с опущенными головами. Обидели всех скопом. Разве можно так?..
Вернулся я из Новгородовки расстроенным. Котов слег в постель: ангина. Пошел к нему на квартиру. Он лежал с забинтованным горлом. Нюся клала ему согревающие компрессы, поила горячим молоком. Я рассказал о рогожном знамени.
— Что-то мы не то делаем, Котыч!
— Да-а… — скрипучим голосом протянул он. — Не позорить, понимаешь, надо, а разъяснять, доказывать и добиваться результата… Больше рогожами не будем заниматься!.. Что в редакции?
— Все в порядке. (О предложении Швера вернуться в Воронеж я решил пока не говорить. Выздоровеет — тогда.)
Нюся пошла закрыть за мной дверь. Накинула на плечи белый вязаный платок.
— Чаще наведывайся, Борис. С тобой веселей! — тепло сказала она.
Подкупленный ее искренним тоном, я вдруг обронил:
— Швер хочет меня отозвать! Только Котычу пока…
— Ты не уедешь!
— Не знаю…
— Ты не оставишь Шуру?
— Иди. Простудишься.
— Я прошу тебя… — Она запахнулась платком. — Борис!.. Родной!
— Дело в том, Нюся…
— Соскучился по Вере?
— Не только…
— А что же еще?.. Не бросай Шуру! — прерывающимся голосом сказала она. — Не бросай ни за что на свете!.. Посмотри на меня, ну? — Она ласково улыбнулась. В ее темных, задумчивых глазах блеснул огонек. — Я… я… мы любим тебя, Борис!.. Не бросай!
И, словно боясь услышать ответ, прикрыла ладонью мой рот. Затем, уступая напору чувств, без колебаний обняла меня, прижалась губами к моим губам. И, ничего больше не сказав, легонько толкнула меня на крылечко и захлопнула дверь.
С минуту я стоял в замешательстве. Даже в глазах потемнело. Во мне возникло сначала чувство какой-то неловкости, потом захлестнул стыд. «Это поцелуй женщины, а не друга… Нет, нет, о чем это я?.. Чепуха! Никогда ничего не может быть… Я тут ни при чем… У нее порыв, и только… И только!» — убеждал я себя.
В растерянности вышел на улицу…
Нюся вернулась в комнату придавленной, смущенной.
— Шура… Не знаю… как и сказать тебе.
— Что такое?
— Борис… уезжает из Рассказово.
— Неправда!
— Уезжает… Швер настаивает.
Котов поднялся на кровати.
— Не пущу!.. Я — в обком!.. Буду протестовать!.. Что это он вздумал?
— Ты пойми… Ведь Вера… Борис… они ведь только поженились…
Она замолчала. Лицо ее налилось огнем.
— А ты… ты что так переживаешь?
— Тебе же будет трудно…
— И тебе?
Она широко открытыми глазами посмотрела на него.
В редакции меня ожидала, по выражению Батракова, «археологическая находка». Он обнаружил среди читательских писем стихи некоего Михаила Морева.
— Безусловно одаренный человек! — восторгался Батраков. — Работает в лесхозе. Председатель рабочкома. Вот бы его к нам перетащить, а?.. Прочти-ка…
Я начал читать стихотворение. Строки куда-то убегали… «Надо скорей возвращаться к Вере…»
— Хорошо, правда?
— Что хорошо?
— Да стихи, стихи Морева!
— Стихи?.. Да, да!
Батраков недоуменно уставился на меня.
Я сделал над собой усилие, собрался с мыслями и еще раз, теперь уже со вниманием, прочел стихотворение. Оно было написано вдохновенно и на злобу дня. Меня вдруг охватила радость, та самая радость, которая вспыхивает, когда находишь что-то неожиданное, редкое, чего никак нельзя упустить. Здесь же, кажется, найден в лесу человек, который даже не подозревает, что его ждет широкий простор творчества.
— Николай Николаевич! Звони в лесхоз и вызывай к нам новоявленного Маяковского!
Через три часа Морев был в редакции.
— К вам? Литературным сотрудником? — Он взмахнул длинными руками. — Какой же из меня газетчик?! Ха-ха-ха-ха!
— Стихи пишете? Нау́читесь и заметки, и статьи, и очерки писать! — увещевал я. «Вот и замена», — мелькнула мысль.
