Анна Андреевна сначала чувствовала себя разбитой, усталой. Вся была в противоречивых размышлениях. Ни ум, ни сердце не могли равнодушно отнестись к происшедшему. Но она не погружалась надолго, говоря образно, в колодец уныния. Шрамы на сердце понемногу затягивались, утихал «шум внутренней тревоги» (она любит повторять эти пушкинские строки!). Главное, не переставала писать! Ее поэтическое кредо было твердым: связывать стихи со временем, с жизнью народа. В пятидесятом году в одном московском журнале напечатали ее стихотворение. Это был для нее настоящий праздник, открывшееся в мир окно. Вы понимаете, как неожиданно для ее почитателей (впрочем, и для всех остальных любителей поэзии) прозвучали такие строки Ахматовой в мае пятидесятого: «Ты стала вновь могучей и свободной, страна моя! Но живы навсегда в сокровищнице памяти народной войной испепеленные года!..» А в конце пятьдесят первого в московском альманахе поместили еще одно стихотворение Ахматовой и отрывок из «Поэмы без героя». У поэтессы возникла деятельная энергия! Перевела Анна Андреевна и трагедию Гюго «Марион Делорм», корейские и китайские стихи, лирику древнего Египта… Словом, тучи рассеялись.
— Радуюсь за нее! — говорит Добин. — Партия сберегла ее талант, и она отдает его людям… У меня основательно продвинулась вперед работа о поэзии Ахматовой. Тружусь денно, нощно!
— Желаю успеха, Ефим Семенович.
— Спасибо. Помолчав, Добин говорит:
— Ходят разговоры в писательской среде, что Зощенко послал письмо Сталину и якобы писал, что никогда, мол, не был антисоветским человеком, всегда шел с народом, работал с горячим волнением и желанием приносить пользу народу, что он, Зощенко, дескать, не ищет и не просит никаких улучшений в своей судьбе, что пишет с единственной целью несколько облегчить свою боль, что ему тяжело быть в глазах Сталина литературным пройдохой, низким человеком или человеком, который отдавал свой труд на благо помещиков и банкиров.
— Что ж, достойное писателя и гражданина откровение, — заметил я.
