За окнами шумел дождь, струился по стеклам. В конференц-зале зажгли люстры.
Вавилов не называл фамилий выступающих, обращался к каждому по имени и отчеству. Я не знал этих ученых. Одни вторили Завадовскому и «солнечными пятнами» пятнали всю научную деятельность Чижевского. Другие оперировали туманными формулировками, не разберешь — за или против проблемы аэроионизации. Кимряков подавал реплики. Вавилов его не перебивал. Нарком внимательно слушал, молчал, делал пометки на листке бумаги. Завадовский поминутно склонялся над ухом президента, нетерпеливо постукивал пальцами по краю стола. В президиуме перешептывались. Свет люстры падал на мучнисто-белое лицо Чижевского, на сжатый до боли рот. Александр Леонидович сидел, слегка откинувшись назад, положив точеные пальцы на рукоять палки.
На минуту у меня все смешалось в глазах: лица, кресла, люстра, длинный стол… «Зачем повторяется то, что теперь у нас должно быть стерто раз и навсегда? — носилось в уме. — К чему эти перешептывания, смешки в кулак?»
Вавилов предоставил слово Кимрякову.
Владимир Алексеевич держался спокойно. Пусть, дескать, Юпитеры сердятся!.. Доложил о полугодовой работе станции, об активном биологическом воздействии на организм птиц отрицательных аэроионов.
— Цель наших опытов — стимуляция роста, веса…
— Спекуляция, а не стимуляция! — выкрикнул Завадовский. — Сказки из «Белой Арапии»! Вспышки глупости!
Вавилов выпрямился в кресле.
— Борис Михайлович, надо владеть своими эмоциями, — внушительно сказал он. — Научная полемика исключает невоздержанность и оскорбительность… Продолжайте, Владимир Алексеевич.
Кимряков, нимало не удивившись выпаду Завадовского, продолжал:
— Я выступаю здесь и от имени Александра Леонидовича. Вы, профессор, порадовали науку, прямо скажем, сногсшибательными открытиями: как гормонами сгонять пух с гусей, облегчать тем самым работу поваров и домашних хозяек, и как гормонами же гнать яйца, — сказал Кимряков, и в уголках его губ задрожала саркастическая усмешка. — Я невольно коснулся, профессор, ваших «кухонных» дел, чтобы спросить: почему же вы, ученый-эндокринолог, помогающий практике зоотехники, изучающий физиологию желез внутренней секреции, стремитесь преградить дорогу другой проблеме, смею думать, экономически полезной и могущей приобрести промышленное значение? Как было бы хорошо, если бы в науке поменьше возводилось стен и побольше строилось мостов!
— Вот это верно! — воскликнул Вавилов.
Завадовский побагровел до синевы.
— Прекратите словоизлияния, Кимряков! — взвинтился он. — У вас нет практических результатов с яйценоскостью кур, нет, нет! Где, скажите, у вас показатель непосредственного воздействия ионов на цыплят? Ионизация, как мне известно, понижает устойчивость цыплят к авитаминозам, понижает! Слышите? — Он бросил беглый взгляд на членов президиума. — Сказочник! Волшебник!
Вавилов, явно раздосадованный, нажал кнопку звонка.
— Профессор Завадовский! Я вынужден вторично напомнить вам о тоне полемики. — Он сдвинул черные широкие брови. — Не самоуверенность, а разум — судья истины.
«Президент назвал Завадовского по фамилии? — подумал я. — Значит, чаша терпения переполнилась».
Яковлев настороженно поглядывал то на Кимрякова, то на Завадовского. Карандаш наркома лихорадочно бегал по бумаге.
— Достаточно ознакомиться с материалами наших исследований, с цифрами, диаграммами, и вы, профессор, и все вы, уважаемые члены президиума, убедитесь в этом, — веско произнес Кимряков. — Наконец, мы установили различное действие ионизации в зависимости от ее продолжительности.
— Это интересно и важно! — заметил Вавилов. — Не правда ли, Яков Аркадьевич?
Яковлев согласно кивнул головой.
— Нельзя же в самом деле, Борис Михайлович, так утилитарно оценивать опыты, как это делаете вы, и так вульгаризировать теоретические искания, как это позволяете себе вы! — уже плохо скрывая раздражение, говорил Кимряков. — Обвинить, разумеется, легче, нежели понять!.. Ваша «голосистость» не делает вам чести и не помощник вам, Борис Михайлович. Выдвинутая Чижевским проблема, как и вообще все ценные научные проблемы, требует заклания сердца. И тот ученый, который этого не делает, а лишь как мотылек порхает над бутоном цветка, — тот не может быть ни творцом, ни гражданином!
Завадовский загремел на весь зал:
— Я не намерен выслушивать гувернерских выступлений недавно испеченного агронома и зоотехника, не намерен! У меня совершенно конкретное предложение: опыты по ионизации в совхозе «Арженка» прекратить, станцию закрыть!
Яковлев швырнул на стол карандаш.
— Вы станцию Чижевского не открывали, и вам ее не закрывать! — резко сказал он.
— Простите, Яков Аркадьевич, но я лишь вношу предложение президиуму Академии. — Он нервически дернул плечом. — Если оно будет поддержано, в чем я нисколько не сомневаюсь, ваше дело — как реагировать на него. Что же касается отзывов мировых авторитетов об «идеях» Чижевского в небе и на земле (с их отзывами мы в свое время ознакомились), то они, да простят меня господа зарубежные ученые, поспешны, сенсационны.
Чижевский с силой ударил палкой по полу:
