— В науке, знаете ли, бывают «карлики», мнящие себя «великанами» и приносящие науке непоправимое зло… Да, кстати, могу презентовать вам экземпляр еще никем не спетого гимна Солнцу. Я сочинил его в гимназические годы — гимн древнеегипетскому богу Солнца Атону. Вот начальные строки:
Глаза у него светились, щеки порозовели, голос звучал вдохновенно.
Мы сидели на вмятых, слегка выцветших подушках кресел, обитых зеленым бархатом, пили кофе из маленьких севрского фарфора чашек. Чижевский вынул из папки отзывы о своих трудах, присланные Луначарским, Горьким, английскими, немецкими и американскими учеными.
— Англичане просят передать, вернее, продать им патент на аэроионификационную аппаратуру, — сказал Александр Леонидович. — Лиссабонский университет приглашает читать лекции… Институт Трюдо сулит манну небесную и предоставляет в мое распоряжение лаборатории на берегу Сарнакского озера…
— И что же вы?
— Решительно все отклонил! — Чижевский захлопнул папку. — Предпочитаю Сарнакскому озеру птицесовхоз «Арженка»!.. Если действительно мои научные опыты имеют общечеловеческое значение, то я принципиально не считаю возможным делать из них источник личной наживы. Между прочим, я так и заявил председателю Совнаркома, когда был у него на приеме. Все свои работы передал в полное распоряжение правительства. Но, знаете ли, какая штука? — Чижевский помедлил, потирая подбородок. — В правительстве, должен сказать, все, даже самые сложные вопросы, решаются энергично и смело. А вот на средних этажах, особенно на нижних, иногда дает себя знать этакая неповоротливость. — Он взглянул на каминные часы. — Ну, Борис Александрович, наше время истекло. На заседания, да еще в Академию, опаздывать не полагается. Кимряков, вероятно, уже там.
Президент Академии сельскохозяйственных наук Вавилов приветливо встретил Чижевского.
— Надеюсь, Александр Леонидович, сегодня поставим все точки над «и».
— Буду надеяться, Николай Иванович.
С пристальным интересом я всматривался в Вавилова — ученого с мировым именем, неутомимого исследователя полезных растений. В двадцать шестом году, я знал, он был удостоен премии Ленина. Полный, чернобровый, с доброй улыбкой на загорелом лице, Вавилов и внешне был необычно обаятелен. Он и Чижевский, стоя посреди конференц-зала, беседовали. К ним подошел крупный мужчина лет тридцати пяти, с пролысиной и черными усами. Вавилов и Чижевский крепко потрясли ему руку.
— Яковлев! — шепнул мне Кимряков. — Нарком земледелия…
Чижевский подозвал нас, представил Вавилову и Яковлеву.
— Да вы, оказывается, под охраной пожаловали! — с легким смешком сказал Вавилов.
— Весьма предусмотрительно, — заметил, улыбаясь, Яковлев.
У входа в зал выросла мощная фигура Завадовского, заполняя собою чуть ли не весь проем двери.
— Можем начинать? — Президент обвел глазами длинный стол заседаний, за которым уже сидели члены президиума Академии.
Первым получил слово Завадовский. Высокий, с приподнятыми плечами и выпяченной грудью, с пышущим здоровьем кирпично-красным лицом, он был довольно представителен. И сразу же взял беспрекословный тон. В глазах — открытая неприязнь.
— Как можно серьезно говорить об опытах Чижевского, коль в науке он занимает сугубо ошибочные позиции! Все вы, уважаемые товарищи, знаете пресловутое утверждение Чижевского о вспышках на Солнце, якобы представляющих для науки открытый им неоценимый вклад, о влиянии солнечных пятен на здоровье людей, животных, растений, на нервную возбудимость масс, и чуть ли не на Октябрьскую революцию!
Он едко захохотал, поддерживаемый отдельными ухмылками за столом заседания. Выдержав паузу, Завадовский продолжал:
— Чижевский лезет в небо, чтобы объяснить явления, которые без труда объясняются земными или социальными причинами. Тем не менее попробуем разобраться в его «кухне».
Он читал записанное им в большой тетради, бросал слова как бы через плечо, подвергал совершенно ненаучной критике проблему аэроионизации. Говорил больше часа, стараясь держаться на высоте собственного величия. Я записывал его выступление с возрастающим беспокойством и думал: «Что же такое?» Академик, считающий себя вождем современной зооэндокринологии, а говорит что-то непонятное! Даже мне, неискушенному в науках, это ясно, как божий день!»
— Мое ре-зю-ме! — раздельно произнес он, навалившись всем корпусом на стол. — Аэроионы Чижевского, как я понимаю, его idée fixe[8]. Однако никаким биологическим действием, что явствует из практики, они не обладают. Желаемое выдается за сущее. Говоря проще, хлестаковщина в науке!
Завадовский умолк.
— Это уже оскорбление! — вполголоса произнес Кимряков.
