Аэроплан побежал по стартовой дорожке.
Я следил за полетом.
Вдруг «Авро» замер в воздухе, перевернулся раз, другой, третий.
— Экий ч-черт! — послышался голос Швера.
Засунув руки в карманы пальто и подняв низкий кожаный воротник (наверно, насквозь промерз), Александр Владимирович прерывисто дышал.
Машина штопором падала вниз.
Швер весь сжался, изменился в лице.
«Авро», сделав еще два-три виража, пошел на посадку.
Из кабины медленно, как провинившаяся девочка, вылезла Клава. Увидела Швера. Бросилась к нему. Ткнулась головой в грудь.
Он обхватил ее обеими руками.
— Ну… как? — волнуясь спросил Швер.
— Оч-чень хорошо! — Клава вскинула голову.
Швер еще крепче обнял ее и поцеловал в разгоревшуюся от мороза щеку.
С аэродрома возвращались в редакторском «фордике». Швер, дымя папиросой, посматривал на Клаву. Она торжествовала: и твердость характера проявила, и полет был великолепен.
Меня подмывало заговорить со Швером о пробеге. Но я понимал, что обстановка не та, да и настроение у него не для такого разговора. Пошлет к черту — и все!
«Фордик» остановился у подъезда «Коммуны».
— Выматывайтесь! — весело сказал Швер. — Клава! Подготовь очерк. Вернусь к вечеру. Размером не ограничиваю.
И уехал на продолжавшееся совещание трактористов.
В конце дня Александр Владимирович подписывал в набор очерк о первом воздушном крещении отважной журналистки. Показал мне заголовок, сделанный его рукой: «Оч-чень хорошо!»
— Очень хорошо! — одобрил я, заметив про себя, что редактор в отличном настроении.
— Люблю такие сюрпризы! — признался он.
— Есть еще один сюрприз. Надеюсь, тоже приятный, — сказал я, «идя в атаку».
Против моего ожидания, Швер слушал меня с глубокой заинтересованностью. «Понял, конечно же понял, что это даст для авторитета «Коммуны», для СК-2, для всей страны!» — обрадовался я. Но чувствовалось, что в душе у Швера борьба: сказать «да» — не может, не поговорив с Варейкисом, сказать «нет» — язык не поворачивается.
— Одна — в небо, другой — в Каракумы… — сморщив нос, проговорил он. — Мало тебе черноземных полей, захотелось в пустыню?.. А в деревню кто поедет? Скоро посевная, завершение коллективизации. Каждый человек в редакции на вес золота. А ты собрался… ишь куда!
— Почему я?.. В пробег от нас может поехать кто-нибудь из местных писателей… — тусклым голосом произнес я.
— Не юли. По глазам вижу, что готов хоть сию секунду прыгнуть в каракумовскую автомашину!
— Ну ты и психолог, Александр Владимирович!
— А ты — никудышный дипломат.
— Почему никудышный?.. Я уже переговорил с Драбкиным, с заместителем директора СК-2… Они двумя руками — «за»!
Швер в изумлении припал к спинке кресла.
— Успел обработать?! Своего редактора, выходит, заложил накрест шестами, как медведя в берлоге?
— Александр Владимирович! Я никогда не принимал тебя за топтыгина, а твой кабинет, прости, за берлогу! Просто решил облегчить тебе решение вопроса… у Варейкиса.
— Гм, гм!..
Он по свойственной ему привычке затряс ногой под столом, помедлил несколько секунд, сверкнул на меня стеклами очков и снял телефонную трубку.
— Иосиф Михайлович! Прошу принять меня по крайне важному вопросу… Нет, отнюдь не пустому, а… пустынному!
И раскатисто засмеялся.
Шестое июля 1933 года.
Площадь Центрального парка культуры и отдыха в Москве.
Через полчаса — старт автомобильного пробега Москва — Каракумы — Москва.
На мне — голубовато-серый комбинезон с круглым кумачовым знаком на груди: «МАК»[11], защитная фуражка с темно-синими очками, брезентовые сапоги, полевая сумка на боку.
Что это — сон?.. Кинофильм?..
Да, кинофильм, еще никем не заснятый, никем не виденный. Постановщик — наша Жизнь. Участвуют в нем девяносто шесть человек, одиннадцать (с брезентовыми тентами) грузовых машин, шесть легковых и четыре импортных, взятых для сравнения выносливости с советскими автомобилями.
Не верится, все еще не верится, что произошло именно так, как было задумано!
Варейкис сразу и горячо одобряет инициативу изменить идею и задачи автопробега.
С письмом Варейкиса, с неистребимой надеждой на удачу я еду в Московский автоклуб, где уже создан оргкомитет.
Перед кабинетом командора Мирецкого — человек десять: проживающие в столице иностранцы. Они осаждают секретаря оргкомитета — низкорослого молодого толстяка, со спортсменской выправкой. Он смущенно покашливает, спокойно выслушивает просьбы.
— Возьмите меня в пробег!
— На собственной машине! Никаких ваших затрат!
— Пожалуйста, если надо, сделаю денежный взнос!
Секретарь устает объяснять:
— Никак невозможно, господа, никак! Состав участников окончательно закрыт!
«Опоздал! — думаю я. — Но это же старый вариант!» Сажусь в очередь на прием к Мирецкому. Терпеливо жду.
— Вы откуда, товарищ? По какому вопросу? — спрашивает меня секретарь.
— Из Воронежа. С письмом от Варейкиса.
— Что же вы не сказали?! Проходите, прошу вас.
Секретарь впускает меня вне очереди в кабинет командора.
Мирецкий читает письмо. Его мохнатые брови ползут на лоб.
— Никому из нас такое и в голову не приходило!
