Брат Рэйко жил в отдельной комнате в глубине. Хотя «комната» – это сильно сказано, так, закуток чуть больше трех квадратных метров. Обувь мы поставили на скамейку у окна – нам посоветовали не оставлять ее при входе, чтобы не украли. Наш проводник остался поболтать с толстяком за стойкой регистрации, так что в комнате нас было четверо, не считая брата Рэйко. Большую часть пространства занимала разобранная постель, и как мы ни пытались нормально рассесться вдоль стен, все равно постоянно сталкивались коленями.
На стене висела цветная фотография наследного принца с женой – он в смокинге, она в платье с низким декольте – на встрече с главой иностранного государства, под ней – зеркало с полочкой, где лежали женская расческа и маникюрный набор. Значит, здесь жила еще мать ребенка. На противоположной стене висело платье в горошек.
– Он крепко спит. – Брат Рэйко медленно расстегнул ремень на спине и уложил ребенка на матрас.
Малыш хмурился во сне, явно от голода. Акэми по профессиональной привычке обеспокоенно потянулась к нему, но ее грубо оттолкнули:
– Не трогай моего ребенка!
В комнате повисла гнетущая тишина. Все это время я наблюдал за Рэйко. Она съежилась у стены и смотрела на ребенка, молча лежавшего среди взрослых.
Каждый раз, вспоминая об этом, я возвращаюсь к мысли, которая меня тогда поразила: эта картина походила на сцену Рождества Христова. Вонючая комнатушка напоминала хлев, где Христос пришел в мир, – убогая, грязная, совсем не подходящая для младенца. Мы все были плотно вписаны в тесное пространство, как на цветных средневековых миниатюрах: сначала художники рисовали крошечный хлев, а затем помещали туда толпу персонажей. И, словно Дева Мария, Иосиф, три волхва и ангелы, мы смотрели на тощего ребенка. Вместо божественного сияния, озарявшего чудо Рождества, комнатушку освещала голая электрическая лампочка, и в ее пронзительном свете были четко видны все углы и щели этих трех квадратных метров. Конечно, мы не поклонялись младенцу, молитвенно сложив руки. Но, ожидая, что какая-то мистическая сила заменит науку, я переводил взгляд с девственно-чистого профиля Рэйко – она сняла очки и пристально, сосредоточенно смотрела на ребенка – на беззащитное лицо спящего малыша, у которого время от времени подрагивали веки.
Мы понимали, что очутились на самом дне человеческого мира. Похоже, здесь даже водились блохи, как в хлеву, – Акэми то и дело дергала ногами под юбкой.
Что нашла здесь Рэйко? Эта женщина, которая постоянно разрушала себя ради сексуального удовольствия, обладала таинственной, невероятной способностью превращать уродство в святость – я понял это, когда умер ее жених. Но мне впервые довелось увидеть, как она применяет эту свою силу.
– Что ты хотела узнать? Я отвечу на все твои вопросы, но потом ты навсегда оставишь меня в покое! – выкрикнул брат Рэйко с надрывом, словно повисшая в комнате душная тяжесть сдавила ему горло. – Хочешь знать, на что живу? Я, мужчина, с утра до вечера забочусь о ребенке…
– Значит,
– Что?
Рэйко поняла, что ошиблась, покраснела – слишком сильно для такой незначительной оговорки, как будто произнесла самое непристойное слово в мире слово, – а затем неловко поправилась:
– Значит,
Как только Рэйко произнесла эту странную фразу, я удивленно уставился на нее, но так и не понял, что она имела в виду. Ее брат, ничуть не смущаясь, ответил:
– Да, летом и зимой работает на улице. Сейчас тоже стоит где-то на углу, но далеко отсюда, не знаю, где именно.
– Ах!
На глаза Рэйко навернулись слезы. Почувствовав за словами брата бессердечие мужчины, живущего за счет жены-проститутки, она оплакивала судьбу этой незнакомой ей женщины. Я впервые видел, чтобы Рэйко плакала из сострадания к кому-то другому.
– Бедняжка! Бедняжка!
Она вдруг наклонилась и прижалась щекой к щечке спящего младенца. На этот раз брат не вмешивался, и комнатушку заполнил тихий плач разбуженного ребенка.
И тут я понял, что означала оговорка Рэйко. Как я не заметил раньше? Для психоаналитика это прискорбный, я бы даже сказал, постыдный промах. Как отмечает Фрейд в «Психопатологии обыденной жизни», оговорки способны мгновенно раскрыть источник проблем пациента.
Почему вместо «мама ребенка» Рэйко сказала «младшая сестра ребенка»? Думаю, неосознанно приревновав к «матери», она так же неосознанно подменила ее «сестрой», то есть собой. Она хотела бы быть матерью этого ребенка, и ее желание выразилось через оговорку. Мне казалось странным, что с тех пор, как Рэйко нашла брата, она все внимание уделяла не ему, а ребенку, но теперь все встало на свои места. Ребенок брата – ребенок, которого родила не она, – стал для нее самым страшным потрясением за весь день.
