– Возьми Торопыгу, – говорит дедушка.
Я выставляю руки и чувствую, как до них дотягивается Торопыга.
– Опусти её на дорожку, води перед собой – и потихоньку вперёд, – объясняет дедушка. – Пока Торопыга будет идти по земле, ты будешь слышать, как она идёт по земле. А если, например, слева услышишь траву – тогда бери правее. И не бойся – я увижу, как ты идёшь. Тропинки тут широкие…
Я чуть-чуть боюсь, но слушаюсь. Аккуратно опускаю Торопыгу на землю, как сказал дедушка. Один шаг. Второй. Третий…
– Всё хорошо, я тебя вижу, – доносится бодрый дедушкин голос.
Я медленно иду с Торопыгой и вдруг понимаю, что вообще-то идти мне не страшно. Наши с Торопыгой пальцы крепко держатся друг за дружку. И я думаю, что дедушка правильно говорит: Торопыга – самая лучшая нога на свете! Потому что она может быть не только дедушкиной ногой, но и моей! Чьей угодно, если это нужно.
Я сворачиваю вместе с тропинкой и слышу невдалеке шуршащие шаги. Останавливаюсь и машу рукой:
– Помогите!
Но никто не откликается.
– Помогите! – громко повторяю я.
Ко мне бегут.
– С тобой что-то случилось? – встряхивает меня за плечи тётенька.
– Нет, – говорю я.
– Фух. Я сначала подумала, что ты кому-то знакомому кричишь, – тараторит тётенька. – Смотрю – одна, с тростью. Испугалась: что такое, думаю?
– Это Торопыга, – поправляю я тётеньку. – Дедушкина нога. Дедушка упал и не может встать, а я никак не м-могу ему пом-мочь…
Неожиданно у меня в горле начинает что-то дрожать.
– Где? – спрашивает тётенька.
Я разворачиваюсь, показываю назад и пищу:
– Он там. У дуба. Поскользнулся.
– Идём, – говорит тётенька и резко тянет меня за руку.
Тётенька идёт быстро и ни о чём меня не предупреждает, так что я спотыкаюсь. А Торопыга бежит как ни в чём не бывало.
– Я так вам благодарен, – прощается дедушка. – Что бы мы без вас делали!
Ирина, так зовут тётеньку, вызвала для дедушки скорую. Врачи сказали, что ноге нужен покой. Они положили дедушку на носилки и предложили отвезти нас домой.
– Что бы вы без неё делали! – обнимает меня за плечи Ирина. – Только вы уж больше не отпускайте её одну. Всё-таки она маленькая…
– Ну и что, – говорю я. – С Торопыгой я хоть куда бы дошла!
Тётенька Ирина удивлённо цокает.
Но я знаю, что Торопыга со мной согласна!
Вечером мама и папа много ахают.
– Заигрался, – говорит дедушке папа.
– Не нужно мне было выходить на работу, – страдает мама.
– Ничего страшного, – в один голос убеждаем мы с дедушкой, и Торопыга поддакивает.
Я показываю, как шла с Торопыгой по парку – как будто совершенно одна! Торопыга упирается в дверной косяк, и я объясняю папе и маме:
– Видите? А в парке дорожки широкие, там мне ничего не мешало.
Довольный дедушка рядом пыхтит:
– Ей нужна своя Торопыга.
Тогда папа говорит:
– Не Торопыга, а специальная трость.
Вечером я лежу и представляю, как мне принесут трость и я буду ходить одна. Только не сразу. Папа сказал, нужно долго учиться. Но всё равно – смогу ходить сама, без третьей руки. Я знаю, что это не страшно. Как с Торопыгой! И получится, что мы с дедушкой совсем похожи: у него будет три ноги, и у меня будет три ноги.
Я так много думаю, что не могу уснуть. Тогда я тихонечко встаю, выхожу из своей комнаты и прокрадываюсь в гостиную. Я нахожу клубок и спицы, устраиваюсь поудобнее в кресле и довязываю шарф. Завтра я подарю его Торопыге. Я знаю, как громко она будет радоваться. Вот так:
– Дук! Дук! Дук!
Палочка. Ещё палочка. Ещё палочка. Ещё палочка. Получилась буква М! Это я пишу на стене. Я каждый день пишу на стене. Мама покрасила её грифельной краской. И я мелом пишу. Любое слово, какое захочу.
Теперь У. Мама готовит завтрак. Какой – я не знаю. У нас с ней уговор: она придумывает завтрак, а я – слово. И потом мы угадываем.
А теперь буква З. Вообще-то у меня есть готовые буквы. Они маленькие и магнитятся на холодильник. Они чистые и не пачкают руки, как мел. Но мама говорит, что складывать буквы-магниты – это не то же самое, что писать самой.
Сейчас Ы. Бедняжка. Мне её очень жалко. Ы всё время прячется в словах на другие буквы. Потому что никто не придумал ни одного слова на Ы. Зато я возьму и как нарисую её больше всех!..
Ой, кажется, я опять размахнулась. А ещё две буквы осталось. У меня всё время такие огромные буквы получаются: с полменя! Не обижайся, К. Я сейчас рядышком А нарисую. Она тебя как будто обнимет, и вам будет хорошо. Вот так: КА.
– Готово! – говорю маме.
– Му-зы-ка, – читает мама.
– Угадала! – кричу я.
И принюхиваюсь:
– У нас овсянка сегодня?
– Ага, – отвечает мама.
Значит, я тоже угадала!
Тогда мы запеваем песню про кашу:
– Овсяно-чка!
Овсяно-чка!
Овсяно-чка-чка!
Чки-чку-чка!
Мы поём, как птицы. Потому что такие птицы, овсянки, тоже есть! Правда, они не чкают и не чкуют, как мы. Мы слушали запись – овсянки просто тирькают: ти-ти-ти-тирь, ти-ти-ти-тирь. Но я думаю, это потому, что они ни разу кашу овсянку не ели. Кто же им там, на улице, сварит!
После завтрака мы с мамой едем на концерт. Мы садимся в автобус, и я спрашиваю у мамы, до какой нам остановки.
– До «Театральной», – говорит мама. – А перед ней – «Улица Пушкина».