Мать, которую Малер называл «исстрадавшейся» женщиной, страдала заболеванием сердца и, подобно матери Иоганнеса Брамса, хромала. Она была дочерью мыловара, в семье которого царили очень строгие нравы и высокие требования к поведению. Отец Густава называл это «благородное» семейство «герцогами». В жизни Густава семья родителей его матери сыграла поистине судьбоносную роль, ибо на чердаке их богатого буржуазного дома он обнаружил всеми забытое фортепиано. К несказанной радости всей семьи четырехлетний малыш сумел извлечь из этого инструмента какие-то звуки. Воспоминания об изможденной домашней работой, «исстрадавшейся» матери, легли в основу не вполне обычной связи между Малером и ею, которая с психоаналитической точки зрения позволяет объяснить немало фактов его дальнейшей жизни, в том числе и особенности его духовных отношений с женой.
Отец, Бернгард Малер, происходил из бедной еврейской семьи, в которой издавна зарабатывали на жизнь, работая разъездными торговцами в восточной Чехии. Но, если бабушка Густава со стороны отца разносила товар по домам еще пешком, то у Бернгарда Малера уже была конная повозка. Тяга к знаниям побуждала его читать во время долгих перегонов самые разнообразные книги, что дало приятелям основание называть его «ученым с козел». Желая улучшить материальное положение семьи, он работал домашним учителем и, после того, как попробовал себя во многих видах деятельности, ему, в конце концов, удалось открыть небольшую собственную винокурню и приобрести скромный дом в Калиште. Современники сообщают, что Бернгард Малер был человеком властным и в семье крепко держал вожжи в своих руках. Может быть поэтому, Густав Малер до конца своей жизни «не нашел ни слова любви, говоря о своем отце» и в воспоминаниях лишь упоминал о «несчастливом и полном страданий детстве». Но, с другой стороны, отец сделал все возможное для того, чтобы Густав получил оптимальное образование и смог полностью развить свой музыкальный талант. Бернгард Малер был вольнодумцем, полностью отвергал религиозные обычаи патриархального еврейства и старательно избегал всего, что напоминало ему о традиционной еврейской изоляции от иноверческого мира, ограничивавшей его жизненное пространство. Как и многие другие представители еврейского среднего класса в ту эпоху, он стремился ассимилироваться в немецкоязычную культуру. Евреи, придерживавшиеся подобных взглядов, надеялись, что таким образом им удастся в более полной мере воспользоваться теми возможностями, которые предоставляла Октябрьская грамота I860 года, которую мы уже упоминали в главе, посвященной Бедржиху Сметане. В этом отмеченном реформами году Бернгард Малер из захолустного чешского местечка Калишт переселился в город Йиглава (Иглау), центр области компактного проживания немецкоязычного населения в Моравии, где рассчитывал на улучшение сбыта выпускаемых им изделий. Итак, есть все основания полагать, что какие-либо основы для воспитания Густава в традиционно еврейском духе полностью отсутствовали. Похоже, что еще в детские годы католическое богослужение было ему гораздо ближе, нежели еврейский ритуал, который, по словам Альмы Малер, «никогда ничего для него не значил».
Уже в раннем детстве музицирование доставляло Густаву огромное наслаждение. Позже он писал: «В четыре года я уже музицировал и сочинял музыку, еще даже не научившись играть гаммы». Вначале это была гармошка, на которой он играл чешские народные мелодии, услышанные на танцах местной молодежи, или сигналы трубы из близлежащей казармы. Честолюбивый отец очень гордился музыкальной одаренностью сына и был готов сделать все для развития его дарования. Он решил во что бы то ни стало купить фортепиано, о котором мечтал Густав. В начальной школе Густав считался «необязательным» и «рассеянным», но его успехи в обучении игре на фортепиано были поистине феноменальны. В 1870 году состоялся первый сольный концерт «вундеркинда» в Йиглавском театре. На это событие местная пресса откликнулась заметкой, в которой пророчила «девятилетнему сыну местного коммерсанта иудейского вероисповедания» будущее виртуоза.
