1906 год был посвящен 150-летию со дня рождения Моцарта. Для Малера это означало не больше и не меньше чем постановку новых редакций пяти произведений Моцарта на сцене Императорского оперного театра, а также, по личному распоряжению императора, постановку праздничного спектакля по «Свадьбе Фигаро» на родине юбиляра. Это представление Бернгард Паумгартнер назвал «первым значительным коллективным достижением за всю историю Зальцбургского фестиваля, а может быть, и во всей новейшей истории оперы». Этот торжественный повод заставил Малера на короткое время прервать традиционный летний «отдых» в Майернигге, что несколько нарушило его планы: он как раз должен был завершить новую, поистине гигантскую по своим масштабам, симфонию, для исполнения которой требовалось участие почти тысячи музыкантов и певцов. В августе он с огромной радостью сообщил своему голландскому другу Виллему Менгелбергу: «Сегодня закончил восьмую — самая крупная вещь из всех, что я создал до сих пор, причем столь своеобразная по форме и содержанию, что это невозможно передать словами. Представьте себе, что вселенная начала звучать и играть. Это уже не человеческие голоса, а солнца и планеты, движущиеся по своим орбитам». К чувству удовлетворенности от завершения этого гигантского произведения добавилась радость от успехов, выпавших на долю различных его симфоний, исполненных Берлине, Бреславле и Мюнхене. Малер встречал новый год с чувством полной уверенности в будущем.
1907 год стал переломным в судьбе Малера. Уже в первые его дни началась антималерская кампания в прессе, предметом которой стал стиль руководства директора Императорского оперного театра. Одновременно обергофмейстер князь Монтенуово заявил о снижении художественного уровня спектаклей, падении кассовых сборов театра и объяснил это длительными зарубежными гастролями главного дирижера. Естественно, Малера не могли не обеспокоить эти выпады и поползшие слухи о скорой отставке, но внешне он сохранял полное спокойствие и самообладание. Главный художник сцены Альфред Роллер 29 апреля 1907 года писал жене: «Меня потрясает спокойствие Малера, который не позволяет вывести себя из равновесия и последовательно, шаг за шагом, продолжает идти своим путем. Кажется, что все силы объединились для того, чтобы свалить его. Если бы они только знали, с каким удовольствием он ушел бы сам!». Действительно, как только разнесся слух о возможной отставке Малера, на него тут же посыпались предложения одно заманчивее другого. Наиболее привлекательным ему показалось предложение, поступившее из Нью-Йорка. После недолгих переговоров Малер подписал контракт с Генрихом Конридом менеджером театра Метрополитен Опера, согласно которому обязался начиная с ноября 1907 года ежегодно в течение четырех лет три месяца работать в этом театре. Когда он в мае наконец подал прошение об отставке, Альма не была особенно счастлива этим событием, но все же оно принесло ей облегчение. Кроме того, доходы Малера от работы за океаном должны были во много раз превысить его жалование на посту директора Императорского оперного театра.
Время, остававшееся до ноября, Малер решил провести вместе с семьей в Майернигге, чтобы отдохнуть от переутомления минувшего года. Однако именно в Майернигге суждено было случиться самой страшной трагедии в его жизни. 4 июля 1907 года, он написал своему другу физику Арнольду Берлинеру о заключении контракта с нью-йоркским театром. В письме была такая приписка: «Нам страшно не повезло! У старшенькой скарлатина — дифтерия!». Действительно, четырехлетняя Мария Анна, которую он особенно любил и ласково называл Путци, заболела дифтерией. Ни прививок, ни дифтерийного антитоксина в то время еще не было, и для многих детей такой диагноз был равнозначен смертному приговору. Девочка 14 дней боролась за жизнь, но наступило удушье, которое экстренно вызванный врач сумел предотвратить, выполнив операцию трахеотомии, но спустя сутки ребенок все же умер. Для Малера, с истеричным плачем носившегося по дому, смерть дочери стала страшной трагедией. Путци походила на отца и музыкальной одаренностью, и строптивым характером, и потому он был к ней чрезвычайно привязан. Альма вспоминала: «Это был его ребенок. Изумительно красивая, упрямая, неприступная, она обещала вырасти опасной женщиной. Черные локоны, огромные голубые глаза! Ей не суждена была долгая жизнь, но все же ей удалось хотя бы только на пару лет стать его радостью, а это уже свершение, достойное вечности».
