Весной Генрих Конрид оставил пост менеджера Метрополитен Опера. На его место пришел бывший директор миланской Ла Скала, который привез с собой в качестве дирижера Артуро Тосканини. Это настолько обеспокоило Малера, что он даже начал подумывать о расторжении контракта. Но еще той же весной, до возвращения в Европу, он оставил эти мысли. В апреле 1908 года он прибыл в Гамбург и вскоре уже выступил в Висбадене со своей Первой симфонией, после чего, как он обычно это делал летом, уединился в южнотирольском Тоблахе, где удалось найти достаточно просторный дом для отдыха и садовый домик для работы. В этом «кабинете» он сочинил «Песнь о земле» для двух певческих голосов и оркестра — произведение, в котором оркестр играет роль, промежуточную между симфонией и песней. Малер пришел в такой восторг от сборника древней и новой китайской лирики в переводе Ганса Ветке, что выбрал из этой книги семь лучших стихотворений и перевел их на свой язык. В последней песне, «Прощание», жалобный стон медленно умирает, так и не найдя мира в завершающем аккорде. Это дало повод Паулю Беккеру рассуждать о «старческом стиле» Малера, который в предчувствии будущего подсознательно выразил этим собственный приговор. В какой степени это произведение соответствовало состоянию души композитора, прошедшей через опыт смерти, можно судить по следующему эпизоду из автобиографии Бруно Вальтера: «Впервые он не сам сыграл мне свое новое произведение — возможно, он был столь возбужден, что не доверял себе. Я изучил его, и какое-то время мною владело кошмарнейшее ощущение от этого невероятно страстного, горького, исполненного самопожертвования и жгучего крика прощания и разлуки». Альма Малер так писала об этом времени в Тоблахе: «Это лето, исполненное горя по потерянному ребенку и беспокойства о здоровье Малера, было самым трудным и грустным из всех, что нам уже довелось и еще предстояло пережить вместе». Свой собственный взгляд на эти месяцы он изложил в письме Бруно Вальтеру: «Хочу Вам сказать, что я просто и сразу потерял всю ясность и весь покой, которых достиг за всю жизнь; я оказался у разбитого корыта и теперь, в конце жизни, вновь вынужден учиться ходить и стоять». Это в полной мере относилось и к его физическому состоянию, ибо, в соответствии с безграмотными рекомендациями врача, ему пришлось «учиться ходить с часами в руке», периодически останавливаться и измерять пульс.
Когда он вернулся в Нью-Йорк, здесь, как и следовало ожидать, возникли сложности из-за новой ситуации, в которой он был вынужден работать бок о бок с Тосканини. Здесь ему представился случай реализовать то, о чем он мечтал всю жизнь, а именно: возглавить концертный оркестр. Несколько богатых дам, восхищенных его талантом дирижера, проявившимся еще во время сезона прошлого года, добились того, что Малеру была вручена неограниченная власть над Нью-Йоркским Филармоническим оркестром. Дебют Малера в новом качестве состоялся уже 31 марта 1909 года в Карнеги Холл. Заняв должность, долгое время бывшую пределом его мечтаний, Малер вернулся в Европу, где все лето проработал над Девятой симфонией, которая, как и «Песнь о земле», стала известна лишь после его смерти. Закончил он эту симфонию во время своего третьего сезона в Нью-Йорке. Малер, незадолго до отъезда перенесший тяжелый грипп, это лето снова провел в Тоблахе, в то время как его жена, состояние которой также ухудшилось из-за второго выкидыша, вместе с дочерью уехала на курорт Левико неподалеку от Тренто. Малер радовался тому, что, наконец, вырвался из строгой дисциплины оперной индустрии, почувствовал себя «другим человеком», который более, чем когда-либо, ощущал радость «обычного бытия». Единственной ложкой дегтя были неполадки с сердцем, ощущавшиеся им как ускорение пульса и угнетенное состояние. «Во время обычной небольшой прогулки у меня так ускоряется пульс и возникает такой страх, что я забываю о цели этой прогулки, которая заключается в том, чтобы забыть ее причину», — писал он Бруно Вальтеру. А вот фрагмент из письма жене: «Мне становится больно от одной мысли обо всех моих композиторских домиках — да, я пережил там самые прекрасные часы моей жизни, но, похоже, заплатил за это своим здоровьем». Сквозящий в этих строках неопределенный страх был, по-видимому, именно тем чувством, которое испытывал Малер во время работы над Девятой симфонией. В действительности Малер опасался, что этим произведением он бросает вызов судьбе — 9 было поистине роковым числом: Бетховена, Шуберта, Брукнера и Дворжака смерть унесла именно после того, как каждый из них завершил свою девятую симфонию! В таком же духе высказался однажды Шенберг: «Похоже, что девять симфоний — это предел, кто хочет большего, должен уйти. Возможно, что десятая симфония должна нам сказать нечто такое, о чем нам не положено знать, до чего мы еще не созрели. Те, кому удалось написать девятую симфонию, стояли слишком близко к потустороннему миру».
