В 1909 году Малер в третий раз приехал в Нью-Йорк, на сей раз ему предстояло открывать концертный сезон. Зима, судя по всему, прошла без особых происшествий, а результаты турне по США давали Малеру все основания для хорошего расположения духа. В это время он писал в Вену: «У меня цветущий вид, нормальный вес и я прекрасно справляюсь с большим объемом работы». В таком прекрасном настроении он возвратился в апреле 1910 года в Европу и после нескольких концертов в Париже, Риме, Лейпциге и Мюнхене полностью сосредоточился на законченной еще несколько лет назад «Симфонии тысячи», Восьмой симфонии, которая в этом году должна была прозвучать впервые. Перед тем как отправиться на отдых в Тоблах, Малер по совету врачей проводил жену на популярный в то время курорт Тобельбад. Это его решение оказалось роковым, ибо Альма нашла облегчение и исцеление от своих недомоганий не в термальных источниках, а в лице молодого белокурого Вальтера Гропиуса, архитектора, который впоследствии прославился как основатель «Баухауса» — одной из самых известных академий изящных искусств в Вене.
Альма проводила ночи в объятиях Гропиуса, а Малер в это время сокрушался о «мучительных страданиях», которые выпали на ее долю. Ее «короткие, грустные письма» приходили все реже, и он писал ей: «Ты что-то от меня скрываешь? Мне все время чудится что-то между строк твоих писем». После того как лечение на курорте закончилось, Альма вернулась к мужу в Тоблах, где регулярно получала от Гропиуса письма, в которых тот клялся, что не может без нее жить, и умолял бросить все и уехать к нему. А затем произошло то, чего Гропиус так никогда и не смог толком объяснить: написав страстное письмо, в котором особенно настойчиво заклинал Альму навсегда оставить Малера и уехать к нему, он отправил его… г-ну директору Густаву Малеру! Здесь, безусловно, и речи быть не могло о простой оплошности случайного рода, которая произошла «по рассеянности», это было умышленное действие, которым Гропиус надеялся самым быстрым способом решить дело в свою пользу. Малер полностью отдавал себе отчет в том, что это результат угнетения и подавления душевных порывов и чувств его жены на протяжении многих лет, результат того, что все эти годы он видел в жене какое-то бесплотное создание и тем во многом лишил ее индивидуальности. Нам известно, что это постепенно доводило Альму до отчаяния, которое она, в конце концов, выразила такими словами: «Я живу не с живым человеком, а с какой-то абстракцией». В одно мгновение Малеру стало ясно, что все эти годы он оставался слепым по отношению ко всему, что находилось вне его искусства. Поэтому, вскрыв проклятое письмо и выслушав признание Альмы, он не разозлился и не ожесточился. То, что происходило в его душе, напоминало скорее процесс распада, а мысли его сводились лишь к одному — к страху потерять молодую красивую жену. Он поступил в полном соответствии со своим чистым и прямолинейным характером, то есть, как и должен поступить в подобной ситуации настоящий мужчина — сам сделал первый шаг и попытался вызвать Гропиуса на откровенный разговор. Когда после первоначальных колебаний Альма пришла в ту комнату, где он уединился, Малер сказал подчеркнуто спокойно: «Как бы ты ни поступила, ты будешь права. Решай». Что на самом деле происходило у него в душе, мы узнаем из дневника Альмы: «На самом же деле он был потрясен до глубины души. На листах набросков партитуры Десятой симфонии он писал восклицания и слова обращенные ко мне». Эти слова, написанные на нотных листах, позволяют получить представление о душевном состоянии Малера в те дни, они, поистине, способны потрясти любого: «Боже, о Боже, зачем ты покинула меня!… Ты одна знаешь, что это значит!… Ах! Ах! Ах! Прощай, песнь моей струны!… Жить для тебя! Умереть для тебя, Альмши!».
Теперь ситуация в их браке диаметрально изменилась. Если раньше право решения было исключительно за ним, то теперь он подчинился ей вплоть до полного самоотрицания. Он даже извлек на свет божий музыкальные сочинения Альмы, и, если раньше он делал вид, что ее песен вообще не существует, то теперь его восторг перед этими песнями не знал границ: «Мои дорогие песни, исполненные очарования вестники божественного существа, вы станете моими звездами и будете светить мне, пока солнце моей любви вновь не взойдет на горизонте». Он уже не мог рассчитывать на то, чтобы видеть это солнце каждый день: «Как я мечтаю увидеть тебя и заключить в объятия, тебя, дорогую, так горячо любимую… Она меня любит! В этом слове смысл моей жизни! Когда я потеряю право сказать это, я умру!».
