Доминик, конечно же, помнил это. Сложно было забыть единственный момент, когда они позволили себе нечто большее на публике, которой, к слову сказать, и вовсе не наблюдалось вокруг. Они сидели на скамейке, в районе моста Сулли, и это место казалось самым уединённым и спокойным в неспящем Париже, с невероятной возможностью любоваться пускай и не кристально чистой водой Сены, но всё же её неспешным течением под навесом крон старых деревьев, расположившихся по бокам. Мэттью тогда замёрз, безуспешно кутая нос в подаренный Домиником шарф, прятал озябшие пальцы в карманах и беспрестанно жался к учителю, не чувствуя никакой неловкости. А тот и сам, неприлично беспечно расслабившись, обнял его и поцеловал сначала в сладко пахнущие волосы, прикрыв глаза, а после и в губы, отстраняясь поспешно, чтобы убедиться, что их выходка осталась незамеченной. Тогда казалось столь естественным поддаться желанию, а теперь этот романтический порыв стал самой большой ошибкой в жизни. Но Доминик не винил себя, зная, что это рано или поздно случилось бы, и в этот раз ему очень даже повезло. Если Пол и в самом деле сохранит их тайну, не вмешиваясь в их отношения, которые теперь и вовсе стояли под вопросом, то был шанс оставить всё в секрете от остальной общественности. Он не ставил других условий, хотя мог легко настоять на том, чтобы Ховард больше не появлялся в радиусе километра от их дома, а в школе вёл себя так, будто ничего между ним и Мэттью никогда не было. И Доминик бы подчинился, потому что иного выбора у него не осталось бы, потому как неповиновение причинило бы вреда не столько ему самому, сколько психике Беллами.
– Тогда я был не один, и не стал вмешиваться, – продолжил Пол, пока Ховард пребывал в глубокой задумчивости, – и вряд ли бы сделал это в любой другой ситуации. Мне нечего было сказать, – он фыркнул.
– Что бы ты ни сказал, это подействовало бы безотказно, поверь.
– Это был шок что надо, сэр.
– Думаю, что пришло время попросить называть меня по имени.
Лучшим время было не только для этого, но и для возвращения обратно, но Доминик не хотел смотреть в лицо женщине, которую теперь водили за нос оба её сына, а вдобавок и учитель, которого она воспринимала исключительно как манну небесную на их головы.
– Хорошо, – Пол кивнул. – Вернёмся обратно?
***
Теперь всё по-другому, повторял себе Доминик, прикрывая за собой дверь. Он был вымотан – эмоционально и физически, – и найти способ восстановить эти силы не представлялось возможным, потому что, как твердят многие, нервные клетки не имеют свойства восстанавливаться. Этот разговор мог состояться где угодно и при любых условиях, и, что самое страшное, – с любым человеком, кто застал бы то, что обычным людям видеть было не положено. Корить себя за неосторожность также было поздно, но сердце продолжало отстукивать свой судорожный ритм, несмотря на более или менее мирное разрешение ситуации. Он не знал, как себя вести с Мэттью, понятия не имел, что сказать в оправдание собственной слабости, и уже через двадцать минут он ехал домой, вызвав такси.
По дороге телефон коротко завибрировал, но Доминик не спешил вынимать его из сумки, прекрасно зная, что это сообщение от Беллами. Может быть, он спрашивал, что случилось, или же благодарил за всё, что было в Париже. Или же это могла быть и вовсе Хейли, знающая, что они приедут сегодня, и её вежливое любопытство спешило поинтересоваться у него, как всё прошло. Внезапно он вспомнил об одном её подарке, который он неизменно носил с собой, а ещё о тех записках, ведь ни одну из них он так и не прочитал, попросту забыв сделать это. Он был отвратительным другом, так себе старшим товарищем и из рук вон плохим учителем; по крайней мере, он думал так, пока ехал домой, вперившись стеклянным взглядом в водительское сидение напротив.
Первое, что он сделал, оказавшись в прихожей собственного дома, – это скинул верхнюю одежду прямо на пол, переступая через неё и направляясь в гостиную. Именно где-то там лежали те самые записки, которые наверняка смогут успокоить Доминика хотя бы тем, что их писала именно Хейли. Её жизненная позиция оставалась неизменной всегда, и никакое стечение обстоятельств не было способно лишить её контроля. Ну, разве что нехилая попойка с самим Ховардом, но вряд ли это можно считать слабостью.
Усевшись на диван, он закинул ноги на столик, чувствуя мнимое облегчение. В родных стенах он почувствовал себя в безопасности, и словно всё, чего он боялся, больше не должно его побеспокоить в ближайшем будущем. Это был отличный способ напиться, и удачно подвернувшаяся бутылка лишила его сомнений в ту же секунду.
