В этом можно было не сомневаться, но успокоить подростка было сложно – он непослушно вывернулся и опустил ноги Доминику на шею, а тот, разомлев от подобной смелости, сразу же расправился с молнией на брюках, начиная их нетерпеливо стаскивать. Слов, которые было нужно произнести в такой момент, в голове не оказалось, и Ховард сглотнул ком предвкушения, когда Беллами, спрятав лицо в ладонях, раздвинул бёдра в стороны, демонстрируя всего себя. Это было его привычкой, очаровательным ритуалом, лишним напоминанием о запретности происходящего. Доминик не мог позволить себе остановиться в такой момент, да и вряд ли бы был прощён, потому что, как бы Мэттью ни смущался, он жаждал продолжения ничуть не меньше. Его живот подрагивал от нетерпения, а на плавках выступила первая капелька, которую так хотелось попробовать на вкус. Вспомнить – каково это, сравнить с тем, что они делали до сегодняшнего дня, представить то, что будет в дальнейшем. Загадывать наперёд не хотелось, а жить минутой и даже секундой – очень даже.
Зацепив пальцами резинку белья, Доминик потянул его вниз, раздевая Мэттью до конца. Теперь никакая одежда не мешала наслаждаться его телом, хоть темнота, опустившаяся на них с закатом, и лишала возможности любоваться всеми подробностями. Но даже подобный расклад вызывал у Беллами стыд, и он, продолжая прятать лицо за руками, согнув их в локтях, застонал, когда Ховард коснулся его паха, убирая поспешно пальцы. Его тело хотелось изучать и запоминать. Ласкать и вырывать с губ тихие стоны, переходящие в непристойное завывание от удовольствия. Его хотелось всего и полностью, и почти всё Доминик мог получить этой ночью. О том, как далеко можно зайти, он старался не думать – установленные в голове чёткие рамки вполне ограничивали полёт фантазии, но количество алкоголя в крови вынуждало подавлять изощрённые мысли куда активнее. Мэттью хотел этого ничуть не меньше, но боялся всего того, что в один прекрасный день сможет получить. Возможно, фантазии, приходящие по ночам, сковывая всё тело неконтролируемым возбуждением, пугали его, а быть может и напротив – он ждал их, наутро стыдясь посмотреть себе в глаза, когда умывался перед зеркалом. Обо всём этом он не хотел говорить, смущаясь и прерывая Доминика, но, стоило только чувственной волне накрыть обоих, никаких слов больше было не нужно.
Ховард действовал мягко, даже деликатно, предупреждал о каждом движении невесомым касанием и, дождавшись реакции, смел продолжать. Хрупкость и невинность под пальцами будоражила сознание по-особенному, даря ощущения если не новые, то уж точно не самые обычные. Туман в голове давал возможность импровизировать. Заплетающийся язык от готовых сорваться с него пошлостей, обводил каждый сантиметр кожи влажным касанием, продлевая его дольше необходимого. Мэттью всхлипывал и разводил ноги шире, вскидывался навстречу, ерошил волосы пальцами и наверняка жмурился от удовольствия. Доминик мог только слышать и чувствовать, и темнота, компенсирующая недостаток зрительных образов, подкидывала картинки – одну ярче другой. Порочные, прекрасные, сладостно-запретные. Сопровождаемые самыми прекрасными на свете звуками, звучащими лучше любой самой изысканной музыки. Они были вместе, а ночь, никуда не торопясь, во всём великолепии раскинулась над ними, погружая в свой интимный мрак до самого рассвета.
***
Шум в замке оказался поистине отрезвляющим. Доминик резко приподнялся на руках, рассеянно глядя то в одну сторону, то другую, и, в конечном счёте, уставился на Мэттью, спящего рядом – благо размер дивана позволял устроиться на нём двоим довольно комфортно. От прихожей до гостиной было несколько метров, и необходимость разрешить сразу два вопроса – кто посмел открыть дверь и как избежать ненужных подозрений – подорвала с места, заставляя поспешно натягивать штаны. Человек, явно никуда не торопящийся, остановился в коридоре и даже принялся что-то тихо напевать, и понимание, кто именно это был, пришло незамедлительно. Застёгивая последнюю пуговицу на рубашке, Доминик растряс Мэттью за плечо и приложил палец к губам, шепча едва слышно:
– Сделай вид, что ты спишь. Накройся одеялом.
Тот нахмурился, но послушно кивнул, всё же ответив:
– Как будто бы я не спал до того, как вы меня разбудили.
Ховард прошипел короткое «тшш» и встал с дивана, следуя в коридор. Там он обнаружил крутящуюся возле зеркала Дебору – женщину средних лет, которая по выходным приходила к нему домой и ухаживала за зимним садом. Чаще всего она позволяла себе и остальную уборку, не требуя за это никаких дополнительных компенсаций, и Доминик был ей безмерно благодарен за подобную заботу. У неё есть и дети, и даже внуки, но несмотря на это она всегда умудрялась находить время на то, чтобы привести в порядок и сад, и дом Ховарда.
– Ох, Доминик, мой мальчик, – она вздрогнула, начиная усердно обмахиваться полотенцем, которым стирала пыль с висящего в прихожей зеркала. – Ты меня напугал.
