– Этого нельзя предугадать.
– Можно, потому что подросток здесь я, а не вы. Вы – мой учитель, и я прекрасно понимаю, насколько это неприемлемо для вас.
– Я принимаю это, потому что не имею привычки врать самому себе. Если бы я поддавался каждому искушению, что одолевало меня за все эти годы…
– Знаете, что я хочу сейчас процитировать? – Мэттью мягко улыбнулся.
– Конечно. Лучший способ избавиться от искушения – поддаться ему, – Доминик снова нерешительно положил руки на его талию. – Но ни одна из цитат об искушении не подходит нам, Мэттью.
– Это уже случилось, и вы поддались, – Беллами улыбнулся, когда Доминик сжал пальцы на его талии. – Всё, что осталось сделать – перестать слушать доводы разума, потому что ваша совестливость до смешного обострённая.
– Ещё не поздно остановиться, и первым делом стоило бы прервать нашу традицию сидеть в подобной позе, – рассмеялся Ховард, чувствуя, как на душе становится и в самом деле легче.
Он и проклинал их привычку обниматься в подобной позе, и благодарил её за разрешение их «маленькой проблемы», возникшей однажды, когда Беллами вздумал пожалеть Доминика подобным образом. Подошёл вплотную к дивану, где тот сидел, коснулся собственными коленями ног Доминика и глянул в глаза сочувствующе и всепонимающе. А потом забрался на него и обнял, потому что другого варианта не видел, а утолить жажду объятий хотелось неимоверно.
– Ты поэтому забрался ко мне на колени вчера? Что руководило тобой? – Доминик всё ещё пытался воззвать к собственной совести и к разумной стороне Беллами, но в обоих случаях он не надеялся на особый успех.
– Мне нравится касаться вас, разве это плохо?
– Плохо Мэттью, очень плохо… если тебе это интересно, как необычный опыт, то для меня могут последовать не самые приятные последствия, если мы…
– Вы такой горячий сейчас, – отчеканил Беллами внезапно, перебивая Доминика, пытающегося разобраться в причинно-следственной связи.
– Это вполне естественная реакция… – начал Ховард, но его снова прервали.
– Так что вам ещё нужно?
– Если бы всё было так просто…
– Я и сам понятия не имею, чего хочу. Но моя решительность оказывается масштабней, чем ваша. Вы прячетесь за правилами приличия, тогда как в голове уже давно…
– Нет, Мэттью, не продолжай.
– Почему нет? Вы знаете, чего хотите, уверены в своём желании уже давно. Я не провидец, и не могу сказать, когда всё это началось. Но я могу рассказать о себе, хотите?
Доминик хотел. До дрожи в коленях хотел знать, насколько взаимным было его желание, чтобы хоть как-то унять муки совести, терзавшей его без перерыва.
– Может быть, и хочу. Но это ничего не изменит, потому что это ненормально. Веселись и развивайся, как это делают твои ровесники.
– Вы и понятия не имеете, чем занимаются мои ровесники, – попытался возразить Беллами, но Доминик попросту накрыл его губы ладонью.
– Помолчи хоть пять минут. Ты – не маленькая Лолита, и твоё желание не возникло на пустом месте.
– Я ждал этого сравнения, – усмехнулся Беллами и опустил ладони Доминику на плечи.
– Оно было неизбежным, только ты не столь алчен и хитёр.
Разговор перетекал во что-то неуловимо обыденное, словно они обсуждали не свои отношения, а какой-нибудь литературный роман семнадцатого века. Только вместо Гамлета оказалась Лолита, а Шекспира потеснил Набоков.
– Мне изначально не нужно было от вас ничего, кроме дружбы и понимания, и последнее буквально исходило от вас.
Доминик промолчал, оглаживая вновь ласково лопатки Мэттью.
– Мне же по-прежнему не нужно от тебя ничего дурного, Мэттью. Я никогда не позволял себе думать о том, сколь много я мог бы получить, имей я такую возможность. Но мне всегда требовалось твоё согласие, и этот случай – не исключение.
– Вам нужно разрешение? На что? – Мэттью сощурился.
– На что угодно. Ты должен знать, что подобное поведение может повлечь за собой.
– И я хочу этих последствий, не нужно считать меня не способным различать обычную признательность ученика к учителю или же друга к товарищу, потому что я хочу от вас другого.
– И ты позволишь сделать мне это «другое»? Знаешь ли ты о том, что я мог бы сделать, будь тебе хотя бы восемнадцать? Даже твоё совершеннолетие не спасло бы тебя, между нами разница в двадцать лет – это целое поколение, которое успело бы вырасти, если бы у меня было желание заводить детей.
– Вы так сильно любите напоминать о том, что я ребёнок, – Беллами поёрзал на Доминике и, достигнув нужного эффекта, победоносно улыбнулся.
– Ты и есть ребёнок, даже сейчас, пытаясь мной манипулировать таким способом. Реакция моего тела не в сговоре с разумом, и последний изо дня в день твердит мне о том, как это аморально и грубо – ввязывать себя в подобное.
– А что, если я сам ввязался во всё это? Что, если мне больше всего хочется стать частью этого заговора против вашей совести? Как мне успокоить её?
– Подрасти на лет пять, и тогда, может быть, мне и станет легче.
– Но у нас нет столько времени! – возглас Мэттью залил комнату высоким переливом возмущения.
– Может быть, у меня и нет, но у тебя впереди – целая жизнь, чтобы понять после, что это было большой ошибкой.
