Вера ждала маму, чтобы поскорее вернуться домой. Всё-таки в госпитале витала атмосфера боли и страданий. А среди здоровых родных – Вера знала – она будет поправляться быстрее.
И ещё надеялась, что там ей перестанут сниться страшные эсэсовцы, которые творили что хотели, когда город ещё был оккупирован. Высокие, будто специально тянущиеся вверх, в зелёных мундирах. На одном рукаве череп и скрещённые кости, на другом – фашистский знак – свастика. Вере часто снилось, как эсэсовец пинает ногой калитку и та с хрустом стукается о забор. Требовал: «Млеко! Кура! Яйки!» Тихий, но ворчливый голос матери отвечал: «Хвороба тебе, лихоматери твоей, а не яйку!» Вера кричала во сне как можно громче и мотала головой, чтобы поскорее проснуться. Чтобы не видеть, как немец бьёт мать.
Садилась на кровать и проводила ладонями по лицу, будто без воды умывалась, прогоняя страшное видение. На соседней койке стонала девушка-солдат. Вера думала: «Может быть, её стоны нагоняют на меня этот сон снова и снова? И что такое «лихоматери»? Надо будет спросить у мамы».
Мама пришла за ней с тележкой. Два колеса впереди, две доски, положенные поперёк кузова, похожего на поддон, две ручки сзади. На такой «машине» Вера и доехала до двора.
– Вера! Вера! – бросилась к ней Маня, не поймав тряпочный, ею самой сшитый мяч, который бросил ей Лёнька.
Вера обняла подбежавшую подругу. И через её плечо заметила, что Лёнька тоже летит к ней. Как может, прихрамывая и подтягивая левую ногу. Хотя сколько уже прошло… Полтора года, как немец стрелял по нему из-за Федьки-дурачка. Вера, не выпуская из объятий подругу, обняла и Лёньку.
– Всё-всё, – сказала мама, – тебе надо отдыхать. Пойдём.
– Мамочка, можно мы немного поиграем? – попросила Вера.
Мама задумалась. Потом вздохнула и разрешила.
– Только недолго. Тебе поесть нужно, силы восстановить, – сказала она. – Я пошла обед собирать. Приходи.
Вера подождала, пока мама зайдёт в дом, и предложила:
– В длинного?
– А ты сможешь? – покосился на её костыли Лёнька.
– Спрашиваешь! – Вера, опираясь на костыли, заняла позицию на краю дороги. – Становитесь на кон!
У Лёньки от удивления глаза на лоб полезли:
– Ты что, ещё и убегать будешь?
Маня, поддерживая его, закивала.
– Вера, ты лучше мяч бросай. Ты же только-только…
– Мне так хочется подвигаться, – перебила Вера подругу. – В госпитале всё лежала, лежала.
Лёнька и Маня переглянулись и заняли места на расстоянии шагов двадцати друг от друга – по разные стороны от Веры. Маня держала мяч. Она подбросила его и перекинула через Веру. Лёнька сразу поймал.
– Ну ты что? – надулась Вера. – Ты в меня целиться должна. А я – убегать.
– Уверена?
– Да! – Вера повернулась к Лёньке. – Давай ты теперь бросай.
Тот легонько отправил мяч. Вера, опираясь на костыли, отбежала, а мяч плюхнулся на её место.
– Не ел с утра, что ли? – раззадоривала его Вера. – Кидай сильнее! Иначе я тебя тоже жалеть буду, что ты хромаешь, когда мяч буду бросать. Если ты, конечно, в меня попадёшь.
И скоро все, забыв, что Вера на костылях, стали играть в длинного. А когда Лёнька оказался тем, в кого должен был лететь мяч, то предложил:
– А сыграем в короткого?
Маня и Вера подошли ближе друг к другу. А Лёнька смеялся так, как будто война уже давно закончилась и над ними светлое, мирное небо.
В конце лета мама посадила Веру на тележку и повезла в госпиталь – снимать швы. Когда врач дёргал нитки, Вера морщилась: было неприятно. Но она была счастлива, что скоро сможет свободно ходить и бегать! А ещё начнёт учиться: школу готовили к открытию.
Через два дня врач снял и бинты. А через неделю начались уроки. Верина мама, как и обещала, выменяла у солдат на продукты старенькую, но напоминавшую настоящую школьную форму гимнастёрку. Из всех девочек только Вера ходила в гимнастёрке, это придавало ей уверенности в себе. И обязывало учиться хорошо.
Когда она вслед за Маней первый раз переходила над ямой по доскам в класс, казалось, что это сказочный мост в новую жизнь. Прекрасную и неизведанную.
Вера сняла с плеча сумку и достала оттуда газеты. Глянув на то, как Маня выкладывает на парту обёрточную бумагу, она замерла от восторга.
– Откуда у тебя? – спросила Вера, показывая на желтоватые, выглаженные и ровно разлинованные листы.
– Мама на почте раздобыла.
Вера задумалась. Значит, почтовую связь восстановили. И может прийти письмо от кого-то из братьев. Или от Нины. Она же где-то на почте работает.
– Чернила есть? – спросил вдруг Лёнька.
Вера не заметила, как он подошёл. В чистой, хотя и тесной уже ему рубашке он казался ещё выше, чем раньше.
– Лёнька, а сколько тебе лет? – будто подумав о том же, что и подруга, поинтересовалась Маня.
– Сколько ни есть – все мои, – фыркнул Лёнька и расхохотался.
– Ах да, чернила, – спохватилась Вера и вынула из сумки баночку с настоянным соком волчьей ягоды. – Можешь макать. Только в рот не бери: ядовитые.
– Спасибо, – сказал Лёнька и отчего-то покраснел. – Он открыл баночку, опустил в светло-синюю жидкость заострённый, как карандаш, прутик и вывел округлую каракулю между газетных строк. – Пойдёт.
