Он открывает глаза и поднимает руки над своей коробкой:
– Ты что, только что назвала меня бездельником, Ариа?
– Да, – у голок моего рта дергается. – И еще раз. Бездельник. Ой.
– Теперь я вспомнил, почему не скучал по тебе, Ариа. Ладно, я пошел.
В моих глазах паника:
– Не уходи.
– Почему?
– Твои трусы закрывают лобстеру обзор на меня. Если ты уйдешь, то оставишь меня без защиты!
Нокс ухмыляется. Он наклоняется вперед, по крайней мере, насколько позволяет его костюм, заглядывает мне в глаза и делает ударение на каждом слоге:
– Вот-чтобы-ва-ет, когда-меня-на-зы-ва-ют-без-дель-ни-ком.
Классная штука, эти слоги. Я семнадцать раз подряд вдыхаю запах тыквенного пунша изо рта Нокса.
Харпер проводит кончиком пальца по моему лицу и размазывает пятно белой краски, которую я нанесла слишком толстым слоем.
– Мне тоже пора идти, Ариа. Уже почти час, я устала от всех этих танцев, а «АйСкейт» не знает пощады.
– Все понятно. Проваливай и дай моему кораблю затонуть. Я тебе это припомню.
– Не припомнишь, твой корабль за это время потонет, – говорит Нокс. – Ты уже будешь мертва, Ариа.
Харпер вздрагивает:
– Какое отвратительное слово. Не говори его.
– Мертва.
Пейсли толкает своего парня в плечо, затем поворачивается ко мне и салютует на прощание:
– О, капитан, мой капитан.
– Ты моя девушка, Пейс. Не жалей тех, кто называет меня бездельником.
Она бросает на него сочувственный взгляд:
– Но ты же и есть бездельник. Иногда.
Нокс делает шаг, чтобы схватить ее, но Пейсли уворачивается, смеется и кричит:
– Но я все равно люблю тебя, я все равно тебя люблю!
Они уходят и оставляют меня одну на вечеринке, полной странных постояльцев, которые живут в моем доме, Камилы и невменяемого лобстера. По крайней мере, он больше не валяется на полу. Может, он уже забрался ко мне в спальню и сегодня ночью будет пялиться на меня своими черными глазенками-бусинками, растянувшись на ковре.
Вздохнув, я поворачиваюсь к буфету, беру несколько вегетарианских мини-колбасок, завернутых в тесто, и пытаюсь отгородиться от Камилы, пока диджей играет что-то из репертуара Дэвида Гетты.
– Привет.
Боже мой. Лобстер! Рядом со мной! Я так пугаюсь, что ударяюсь задом о складной стол с закусками. В последнюю секунду он резко подается вперед, выпустив клешни, и спасает положение.
Мое сердце колотится, в основном из-за тыквенного пунша. Если бы он пролился, я бы расплакалась.
– Ты меня напугал, – говорю я лобстеру.
Он прикладывает руку к правому усику и кричит:
– Не слышу!
– ТЫ МЕНЯ НАПУГАЛ.
– ПРОСТИ.
Из-за трех длинных ног у него на животе раскладной стол опасно трясется во второй раз, когда он разворачивается наполовину вправо и направляет клешню на круглую арку, которая ведет в другую часть комнаты.
– ПОЙДЕМ ТУДА?
Вот черт. Он серийный убийца. Сто процентов с ненормальным фетишем: разделает меня заживо, не снимая костюма. Но у него ничего не выйдет, потому что вокруг люди, много людей, даже сын шерифа Аспена в костюме шерифа, так забавно. Лобстеру это не под силу. Поэтому я пожимаю плечами, наливаю пунш и подвергаю себя смертельной опасности. Это довольно сложно, потому что разноцветный свет стробоскопа постоянно меняется, и я едва вижу пол, и приходится идти осторожно, чтобы не наступить ему на хвост, который он тащит за собой.
Мы садимся на пол в углу, перед книжным шкафом, он – как-то боком, чтобы не перегибать хвост, я – на колени. Судя по его позе, ему очень неудобно, но, кажется, его это не волнует.
– Я обратил на тебя внимание, – говорит он, – из-за платья. Оно тебе идет.
– А-а.
Я смотрю на себя сверху вниз и не чувствую ничего, кроме грусти. Вообще-то я никогда не любила носить платья. Леггинсы – вот моя фишка. Леггинсы и толстовки. Или объемные шерстяные джемперы. Я люблю оверсайз. Но когда Джеймс сообщил мне ужасную новость о том, что костюмов тыквы больше нет, пришлось импровизировать. Я погуглила «быстрый костюм простой не уродливый» и нашла шаблон костюма Коко. Но на ней было платье, и я подумала: «Ладно, вперед, Ариа, тебе нечего терять. Ты просто пытаешься найти себя, так что надень платье, может, это твое».
Единственное платье в моем гардеробе – с выпускного бала в школе. То самое, в котором меня признали королевой бала – в паре с Уайеттом. Ему нравилось, когда я его носила, как танцевала в нем, как мы сидели в его машине, и он рвал кружева, пока мы целовались, прикасались друг к другу, как нам было жарко, как моя кожа покрылась пятнами от поцелуев, прикосновений и страсти. А еще ему нравилось снимать его с меня, той самой ночью, когда мы были вдвоем у него дома, на его темной дубовой кровати со скрипучим каркасом.
– Спасибо, – в горле пересыхает, хотя я продолжаю вливать в себя пунш. – Я бы тоже сделала тебе комплимент, но костюм у тебя жуткий. И что с твоим голосом? Ты говоришь как Дарт Вейдер.
– Самое то для такого костюма.
– Что общего у Дарта Вейдера и лобстера?
– По правде говоря, это одно лицо.
– Лобстер?
– Да.
– Тогда Энакин Скайуокер – это ракообразное.
– Верно.
– Сними хотя бы голову. Тогда мы сможем нормально поговорить, и, возможно, я перестану считать тебя серийным убийцей.
