Лобстер колеблется. Он все время смотрит в другую часть комнаты, как будто там есть что-то, что может помешать ему или побудить его уйти. Но затем он выхватывает у меня из рук телефон и сохраняет свой номер.
– Если завтра желание не пропадет, напиши мне. А если нет, то… – он снова тянется к моему лицу. Красная атласная ткань мерцает в свете стробоскопа. Его прикосновение заставляет меня почувствовать, что я – это все. Элегантная, как шелк, драгоценная, как бриллианты. Просто все. Значит, это было наше последнее мгновенье, и я буду любить это воспоминание, любить его вечно, но смирюсь с тем, что это был конец.
Черт возьми, это прекрасно.
– Ладно, – шепчу я. Его рука соскальзывает с моего лица. Он отворачивается и исчезает в толпе. Я смотрю ему вслед, пока его длинный хвост не скрывается из виду, и думаю, не сошла ли я с ума.
Но безумие это или нет, это было самое яркое, насыщенное и душевное чувство, которое я испытывала с того самого серого дня два года назад.
И, скажем честно, ради этого стоит сойти с ума.
Ухо вибрирует. В моем сне внезапно появляется Уильям, засовывает мою голову в заплесневелую тыкву, и она почему-то вибрирует изнутри. Она вот-вот лопнет, и я понимаю, что это, по всей видимости, новомодная форма казни. Тыква взрывается, а вместе с ней и моя голова. Уильям – мой палач. Вокруг него – мои друзья и другие жители Аспена, которые с волнением наблюдают за происходящим. Ариа прыгает с помпонами и подбадривает тыкву. Затем тыква взрывается, и я просыпаюсь.
Я лежу в постели, тяжело дыша. Сначала я испытываю шок, потому что ухо до сих пор вибрирует, и у меня на мгновение возникает ощущение, что это был не сон. Мне кажется, что я застрял в бесконечном цикле, пока до меня не доходит, что это мой мобильный телефон.
Одеяло сползает с моего голого торса, я переворачиваюсь на живот и с ворчанием заваливаюсь на подушку. Но вибрация не утихает, и я вслепую нащупываю телефон, нажимаю на зеленую трубку и включаю громкую связь, чтобы не двигаться и не прижимать его к уху.
– Что? – ворчу я, не понимая, кто это.
– Уайетт, – это Нокс. Судя по звукам на заднем плане, он ест мюсли. Ложка стучит о керамическую миску. – Прошу, скажи, что вчера это не ты был в костюме лобстера.
Ухмыляясь, я переворачиваюсь на спину и сцепляю руки за головой:
– Понятия не имею, о чем ты говоришь, брат.
– Что за дрянь в тебя вселилась?
– А? Я же сказал, это был не я.
– Мы оба знаем, что в этом проклятом костюме был ты, Уайетт.
Я фыркаю:
– Сказал человек, который пришел в костюме трусов. Что меня выдало?
– Мила, – отвечает он. – И то, как ты пялился на Арию. Только ты способен на такое сумасбродство.
Моя ухмылка становится шире. Я вытягиваюсь на кровати, потирая кончик подушки указательным и большим пальцами и мысленно прокручивая события прошлой ночи.
– Она со мною говорила, Нокс.
– Черт, ну, в самом деле, Уайетт. Почему ты не можешь просто взять и забыть ее?
– Нет. У меня появился шанс объяснить ей, что случилось тогда на самом деле.
На другом конце линии Нокс впивается в трубку:
– Я пытался ей рассказать. Она не желает слушать. Видео для нее было вполне достаточно.
– Она не хочет слышать об этом от тебя, – поправляю я. – Но если у меня появится шанс все уладить, то, возможно, я наконец достучусь до нее.
Нокс вздыхает:
– Хорошо, я сохраню твою тайну. Это касается и Пейсли, потому что я не могу гарантировать, что она не поговорит с Арией. Но взамен ты должен пообещать мне одну вещь, Уайетт.
– Говори.
– Больше не причиняй ей боль.
– Ты что, шутишь? – я обхватываю кулаком угол подушки и сжимаю. В груди вдруг закипает жаркий гнев. – Я и не хотел причинять ей боль. И я сделал это не намеренно. Я дарил Арии звезды с неба целых шесть лет и не собирался останавливаться!
– Остынь, – на заднем плане раздается звон. Нокс, видимо, поставил миску в раковину. – Я понимаю, что она была любовью всей твоей жизни, и…
– Не была, есть, – поправляю я.
– Что?
– Она была и будет любовью всей моей жизни.
– Да, именно это я и имею в виду. А еще я знаю, что в ту ночь вы в хлам обдолбались, не знали, что делали, и ничего не помнили.
– Слава Богу, что я ничего не помню.
– Я просто хочу сказать, Уайетт, если ты хочешь ее вернуть, то гарантируй мне, что это никогда не повторится. Больше никаких наркотиков на апре-ски[7] или хоккейных вечеринках и никаких фанаток.
– Ты же знаешь, что я не принимаю и не пью с… прошлого лета.
– Да, Уайетт. Конечно. И я знаю, что для тебя значит Ариа. Мне просто нужно твое обещание. Иначе я прямо сейчас пойду к ней и расскажу, что это ты был тем гребаным лобстером.
– Даю тебе слово, Нокс. Клянусь, что буду обращаться с Арией как с королевой.
– Хорошо, – он коротко охает, вероятно, наклоняясь, и следом раздается шорох. – Ты мне не говорил, что у тебя рука перестала болеть.
– С рукой по-прежнему все паршиво, – я убираю руку с подушки и провожу ей по волосам. Затем я сползаю на край кровати в одних трусах-боксерах и натягиваю на ноги носки. – С чего ты взял?
