Она теряет веру. Больно это видеть. Мама всегда была волевой. Ничто не могло выбить ее из колеи. Ничто, кроме этой дрянной болезни, которая прокралась в ее жизнь и решила высосать ее досуха.
Перед нами на столе лежит сегодняшняя аспенская газета. С большой фотографии мне улыбается молодой человек с рыжеватыми волосами.
Мама прослеживает мой взгляд. Она придвигает к себе газету и вздыхает:
– Фрейзеры разместили траурное объявление. О своем сыне.
Я опускаю кружку и царапаю надпись на ней:
– Мне до сих пор так больно, что я не смогла присутствовать на похоронах. Джейк был… – я качаю головой. – Он был просто Джейком.
– Да, – с выражением сожаления на лице мама откладывает газету в сторону, берет свою кружку и смотрит на чай. – Он был добрым до самого конца. Часто присматривал за тобой, когда мы с отцом уходили.
– Я помню. Это было так давно. Сколько мне было лет?
– Восемь, девять. Примерно так. Вы постоянно играли в настольный хоккей, и твой отец каждый раз злился, потому что там вечно что-то ломалось.
– Похоже на меня.
Мама слегка улыбается:
– Жизнь бесценна, Ариа. Это драгоценный дар, и мы не знаем, сколько времени нам отмерено. Наслаждайся каждым моментом и всегда делай то, что хочешь. То, что делает тебя счастливой.
– Я знаю, мам.
– Порой мне кажется, что ты об этом забываешь. Особенно когда речь идет о Уайетте и тебе, – она выпивает последний глоток чая, гладит меня по щеке и с трудом поднимается. – Не задерживайся, мышка.
– Не буду.
– Спокойной ночи.
– Сладких снов.
– Я люблю тебя.
– А я тебя – еще сильнее, мама.
Она ставит кружку в раковину, слабо улыбается и оставляет меня одного. Через десять секунд дверь ее спальни захлопывается.
Я подтягиваю колени, натягиваю джемпер Уайетта на ноги и закрываю глаза.
Делаю вдох. И выдыхаю, только чтобы снова вдохнуть. Еще раз. И еще.
Запах Уайетта. Тот самый, который я ощущала каждый раз, когда просыпалась рядом с ним. Каждый раз, когда он обнимал меня сзади, пока мы сидели на диване и смотрели хоккейные матчи по ESPN.
Не знаю, сколько времени я так сижу, вдыхая и забывая выдыхать. Я играю со шнурками на капюшоне, завязываю бант и снова развязываю. Джемпер Уайетта что-то со мной творит. Это безумие, будто все не по-настоящему. Голос в голове шепчет, что так нельзя. Он шепчет, что это меня сломает.
«Я уже сломана», – думаю я, но голос лишь смеется. «Станет еще хуже, – говорит он. – Намного, намного хуже».
Так обстоят дела у нас с Уайеттом. Мы сломаны, оба, и это он сам так захотел.
И все же я не могу остановить пульсацию нервов, когда вдыхаю его запах. Не могу унять сердце, когда представляю, как он надевает этот джемпер. Сейчас, когда ткань прижимается к моей коже, мне кажется, что я касаюсь Уайетта.
Я касаюсь его, хоть и не прикасаюсь к нему. А он касается меня, хоть и не прикасается ко мне. Это бессмыслица, и именно поэтому в этом есть смысл.
Смысл есть, потому что мое глупое, глупое сердце до сих пор его любит. Безумие, правда?
Я не знаю, есть ли способ положить этому конец. Способно ли мое сердце забыть. Я слышала, что это не так-то просто. Некоторые говорят, что это невозможно. И именно этого я боюсь больше всего, потому что сейчас сижу, уткнувшись носом в ткань его толстовки, и пытаюсь вытянуть из нее остатки его запаха.
Я допиваю какао, ставлю кружку в посудомоечную машину и пробираюсь обратно в свою комнату. Моя учебная одежда сминается, когда я бросаюсь на кровать и нащупываю мобильный телефон. Нокс мне ответил: «А я проклинаю тебя за то, что ты разбудил меня посреди ночи, Голлум», но сейчас это неважно. Дрожащими пальцами я нажимаю на имя Пакстона.
На его профиле изображена снежная собака с хоккейной клюшкой во рту – эмблема «Аспен Сноудогс». Я делаю глубокий вдох и набираю сообщение.
«Привет. Это Ариа. Уже два часа ночи, и я припозднилась, но, может, ты простишь, потому что я очень, очень хочу узнать тебя получше». Палец задерживается на экране, и я стираю одно «очень». Как-то отчаянно вышло. Две секунды, глубокий вдох. Отправить.
Трудно поверить, что я это сделала. Я горжусь собой. Горжусь в тысячу раз сильнее. С легкой улыбкой на лице я переключаю телефон в режим полета и зарываюсь лицом в море подушек. Сквозь них просвечивают мелкие точки запутанной гирлянды. «Как она светится, – думаю я. – Светится и говорит, что у меня все получится. Точно-точно».
Я думаю о Пакстоне и ничего не чувствую. Я думаю о Уайетте и чувствую все.
И засыпаю с этими мыслями.
«Какого…»
Кто-то щиплет меня за ногу. Я натягиваю на голову подушку и брыкаюсь. Кто бы там ни был, пускай уходит.
– У тебя в комнате воняет, как в пещере неандертальца. Когда ты… это что, печеные бобы в консервной банке? – снова щипок. – И ты еще называешь меня бездельником, Ариа? Меня?
Моргнув, я приоткрываю один глаз. Рядом с кроватью стоит Нокс в клетчатых штанах и темно-коричневых замшевых ботинках, в его руке мой ноутбук, и он постукивает пальцем по моему лбу.
Я протягиваю руку и отмахиваюсь:
– Уйди.
