Оуэн добирается до середины центральной линии. Он выжидает начала атаки Блюитта, выставляет клюшку и одним ловким движением пробрасывает шайбу мимо Блюитта между ног Грея ко мне. Бросок резкий, немного косой. Сначала мелькает мысль, что я не дотянусь, что это нереально, но я быстрый, ловкий и чертовски хороший хоккеист. Ловко разворачиваясь вправо, я вытягиваю клюшку и подхватываю шайбу, но как раз в тот момент, когда я собираюсь перестроиться и рвануть вперед, я ощущаю пронзительную боль, а за ней – мощный удар. Проходят секунды, а может, часы – не могу сказать. Голова кружится, но я моргаю, еще раз и еще, и только тогда понимаю, что меня ослепляют яркие неоновые огни катка.
Я лежу спиной на льду. Но это полбеды. Хуже то, что жгучая, всепоглощающая боль идет от руки вверх по плечу и отдает в голове. Если бы это была просто боль, мне было бы плевать, но, черт возьми, я в панике из-за того, что сейчас происходит, каждую секунду, как всегда, когда я чувствую эту боль. Каждый раз, когда физиотерапевты пытались меня лечить, а я, как трусливая собака, поджимал хвост, боясь снова пережить то, что хочу позабыть навсегда. С воспоминаниями всегда так: они вечно приходят тогда, когда их не ждешь, рвут, царапают и терзают, пока от тебя ничего не остается.
Неоновый свет слепит, превращаясь в пятна, в глазах темнеет. Шум вокруг стихает, сменяясь криками, грохотом и гулом.
Кровь. Тошнота. Ненависть, жгучая ненависть к себе, потому что так надо, просто надо, я должен возненавидеть себя больше, еще больше.
В груди что-то рвется. Пронзительная боль, словно меня хотят разорвать на части. Воспоминания, думаю я. Или волки, которые рвут когтями мою кожу. Разницы нет. Кто знает.
Кто-то трясет меня за бедро. Я не понимаю, в какой реальности это происходит, пока до меня не доносится голос Оуэна.
– Уайетт, эй, Уайетт, давай, друг, все нормально. Все хорошо. Слышишь меня?
Чернота рассеивается. По ней бегут золотые пятна, а в голове возникает размытый образ реальности. Я окидываю взглядом лед. Вокруг стоит вся команда во главе с тренером Джефферсоном и с тревогой на меня глядит.
«Супер».
Зрители на трибунах глазеют. Повсюду вспышки, щелчки фотоаппаратов, которые отражаются от высоких стен. А потом она. Ариа. Зеленые глаза, которые смотрят в мои. Я узнаю шок и страх, а еще – неуверенность и недоверие. Она вцепилась в руку Харпер, как будто пытается не упасть.
Лишь постепенно я осознаю, что только что произошло. Ксандер ударил меня локтем во время обхода. В травмированную руку. Я упал. А затем вернулось… воспоминание.
Que merda!
Я беру себя в руки, отталкиваю Оуэна в сторону, прохожу мимо Пакстона и Сэмюэля и терплю репортеров, снимающих все это на камеру – щелк, щелк, щелк – чтобы показать миру, как я жалок в худшие моменты своей жизни на радость публике.
Я толкаю локтем ворота и пробираюсь по коридору для игроков, не обращая ни на кого внимания.
Я исчезаю в раздевалке, снимаю с головы шлем, затем майку и кучу щитков. Натягиваю поверх футболки тренировочную толстовку «Аспен Сноудогс», беру сумку и выхожу из кабинки.
Я почти дохожу до холла, как вдруг слышу, что кто-то зовет меня по имени.
– Уайетт!
Все внутри меня замерло, потому что ничто, абсолютно ничто не давало мне надежды на то, что она когда-нибудь обратится ко мне снова.
Я оборачиваюсь. Ариа стоит, глядя на меня. Она проводит рукой по голому плечу. Вид у нее такой, словно она жалеет о том, что пришла сюда и смотрит на меня.
Мы стоим, между нами океан чувств, но мы на разных берегах, а моста не видать.
Паршиво, правда? Что тут поделать? Ничего.
Просто глядеть друг на друга. Надеяться на то, что мост появится сам собой, из ниоткуда, конечно, не стоит. Он рухнул много лет назад. Ариа впивается ногтями в кожу, оставляя темно-красные полумесяцы.
– Я ненавижу тебя за то, что ты мне сделал, – говорит она. – За то, что, когда я думаю о тебе, у меня до сих пор щемит сердце, каждый раз, каждую секунду. Я ненавижу тебя, Уайетт, серьезно, ненавижу за то, что мне каждый день приходится вспоминать, как ты ее трахал, о том, как я сидела дома и пекла тебе торт с масляным кремом, хотя даже не умею печь, пока у нее во рту был твой гребаный член, и, да, мне тошно, просто тошно оттого, что я стою сейчас здесь и ненавижу себя за это, ненавижу себя изо всех сил за то, что у меня с нервами не в порядке, что я явно не здорова. Но я должна сделать это сейчас, потому что иначе все во мне умрет, а это только усугубит ситуацию, так что… – она переводит дыхание. – Ты в порядке, Уайетт? У тебя… все хорошо?
«Большие надежды», – думаю я. Ее зеленые глаза, лицо в пятнах, гнев, за которым она прячет тоску, блеск в глазах, пока она осматривает мой торс, ее язык, который медленно и небрежно облизывает нижнюю губу, – все это мои большие надежды.
В глубине души теплится надежда. Глубоко внутри. Если ее поискать, я, возможно, ее найду.
Я перестаю искать мост и просто плыву. Звук моих шагов отражается от стен.
