– Ты что делаешь? – спрашивает она, тихо, почти шепотом, пока я к ней приближаюсь. – Уайетт, ты что творишь? Не подходи. Не надо. Просто скажи, как…
Я беру ее лицо в ладони и целую. Наши губы встречаются, напряженные, согревающие, тоскующие, как будто они потерялись и каждый день отдавали частичку души, чтобы снова обрести друг друга.
Я думаю о ее губах. Мягких, в форме сердца, словно созданных для меня. Она та, кого я люблю, и так будет всегда, неважно, уйдет ли она, буду ли я ей нужен – все равно, потому что она остается для меня номером один на веки вечные.
Ариа отвечает на поцелуй, а для моего мозга это как черный порох, потому что все вокруг взрывается, и я вижу только калейдоскоп красок, свет и ее – штуку под названием любовь.
В наших прикосновениях нет нежности. Это не ласковая встреча, а желание насытиться, напиться после многолетней засухи, свободное падение в давно ушедшие времена, и поскольку мы оба это знаем, мы делаем все возможное, чтобы не упасть на землю.
Но она здесь. Прямо под нами. Ариа знает это. Она всегда была из тех, кто не может игнорировать очевидное. Ее ладони касаются моей груди, и она отталкивает меня, лишая наши губы того, о чем они так долго молили.
Ариа задыхается. Но она ничего не говорит. Просто таращится на меня. И вдруг мне становится невыносимо смотреть на то, как она стоит в тонком топике, с гусиной кожей, и надеюсь, что это не от холода.
Я снимаю толстовку и натягиваю ей на голову. Она недоуменно влезает в рукава, которые ей совсем велики, будто это не руки, а тростинки. Худи закрывает ее с ног до головы, и красота этого зрелища ошеломляет.
– Со мною все хорошо, Ариа, – бормочу я. – Все хорошо, пока ты рядом.
Прежде чем она успевает что-то сказать, я разворачиваюсь и ухожу, а ее лицо, эти зеленые глаза так и стоят перед взором, а я думаю о том, что чувство в груди и тепло ее губ на моих – самая настоящая поэзия.
Это для меня все.
Вечером моя спальня превращается в двадцать три квадратных метра хаоса.
На самом деле я аккуратная. Я никогда не оставляю носки на виду и выбрасываю баночки из-под йогурта в мусорное ведро.
Но не сегодня. Сегодня все иначе. Сегодня на мне его худи, и я не хочу переодеваться, не хочу принимать душ, хочу просто вечно сидеть в постели и притворяться, что у нас все как прежде.
Эта ночь – моя иллюзия. В ней никогда не наступит рассвет.
Я просидела несколько часов, скрестив ноги, обложившись документами, «Скиттлз», диетической колой и финиками – не знаю, почему именно финиками, так захотелось.
Я пытаюсь разобраться в лекциях по опорно-двигательному аппарату. На самом деле тема не сложная. Просто очень много информации, а у меня на многое нет времени. И сил.
В наушниках непрерывно играет Тейлор Свифт. Глаза сузились до щелок и смотрят на яркий экран айпада. Мелкие буквы почти не разобрать. Я проклинаю Нокса за то, что он до сих пор не вернул мне ноутбук. И меня это настолько бесит, что я беру мобильный, открываю наш с ним чат и так ему и пишу: «Я проклинаю тебя за то, что ты до сих пор не вернул мне ноутбук».
Я с досадой швыряю смартфон на подушки. Он скользит между ними и ныряет под плюшевого медвежонка с сердечком. Я хватаю с тумбочки консервную банку с печеными бобами, и в следующие несколько минут одна вещь сменяет другую: печеные бобы, записи, финики, записи, записи, снова печеные бобы, несколько «Скиттлз» в промежутках, записи.
Прочтя еще две страницы, я откладываю ручку в сторону и разжимаю руку. Тяжело вздохнув, я падаю на матрас. Кончики волос щекочут ковер с ромбами, а взгляд устремляется в окно.
Сплошная темнота. Буря. Сосновые иголки скребут по стеклу. Я на мгновение закрываю глаза и прислушиваюсь. Порой мне кажется, что тишина говорит со мной. Когда я внимательно прислушиваюсь, то слышу шепот слов, очень тихий, но всегда правдивый. Думаю, когда мы концентрируемся, вслушиваемся в пустоту, то начинаем слышать самих себя. Ведь в этом-то и суть, разве нет? Не бывает такой вещи, как пустота. Если мы кого и слышим, то нас самих. Внутренний голос. Обычно мы его сдерживаем, потому что он слишком тихий. Разговоры с душой – драгоценные мгновения. Когда мы пользуемся этим правом, душа говорит нам то, что нужно узнать, и поэтому надо слушать, очень внимательно, ведь все, что она говорит, – правда.
Сейчас он говорит: «Уайетт». И это меня беспокоит. Мой внутренний голос редко себя проявляет, но сейчас хочу большего. Не того, что и так меня раздирает.
Сегодня меня разочаровывает молчание. Сегодня мы не друзья. Может быть, завтра.
Я переворачиваюсь на живот, встаю и задергиваю шторы. Руки и ноги затекли. Я устала. Голова устала. От мыслей и жизни.
Я тяжело шаркаю по комнате и ногой задеваю темную папку, заваленную вещами из Брауна: гитарой, картофелечисткой, которая неизвестно как сюда попала. И, наконец, клубок гирлянды, который я хотела распутать, но не смогла. С тех пор он так и валяется. Может, это мой близнец, вот только он светится, а я – нет.
